Юрий Бедзик - Этаж-42

Ольгу радовало, что и дети быстро привыкли к Найде, и он к ним. Только почему-то смущается, будто неловко ему перед девочками. Маринка, как только увидит, что Алексей Платонович с работы пришел, сразу ведет его к письменному столу и показывает дневник. Она хорошо учится, одни пятерки приносит домой. Вот если бы только здоровье у нее было покрепче, а то ангины замучили. Найда водил ее к врачу, записался на консультацию к известному отоларингологу, и тот сказал, что девочке необходимо море, подлечить ее нужно, иначе это и на сердце может отразиться.

— Сегодня опять температура, — говорила Ольга. — На сквозняках в школе простуживается… — Она обняла его за плечи. — А о Петре не кручинься. Мне кажется, он найдет в себе силы справиться со своими переживаниями. И Гурскому не поддастся.

Она решила завтра на работе откровенно поговорить с Петром. Жаль было его. Да и Майю, говоря откровенно, тоже было жаль. Сердцем она чувствовала что-то хорошее в этой молодой женщине, понимала ее метания. И в семейных делах запуталась, и парня оставить не в силах. Молодость, что поделаешь!

Поздно вечером позвонил Одинец. Расспрашивал у Найды, как и что. Будь он на просмотре, непременно сказал бы свое слово.

— Свое слово сказал наш главинж, — бросил Алексей Платонович. — Вполне самокритично. Мне понравилось.

— Не верю в его честность, это все показуха, — пророкотал голос в трубке.

— Кто его знает… Может, и передумал немало из-за этой истории.

— А Петр как?

— Гурский его опередил. Все выложил за него. Во всем покаялся. Все взял на себя. И Пете уже нечего было говорить.

— Отмолчался, значит?

— Говорю же тебе: Гурский его перехитрил.

— Хорошо, я завтра с ним потолкую. Я ему устрою другой просмотр.

— Не надо. Лишнее. Парень, кажется, и без того переживает…

— Пусть попереживает. И нечего с ним церемониться.

Одинец был человек горячий. Его не отговоришь. На следующий день пришел на стройку хмурый, насупленный. В бытовке собирались хлопцы. Еще ничего не знали. Их ждал трудный день. Работать предстояло на двенадцатом этаже, под ледяным пронизывающим ветром. Хорошо одевались, обматывали шеи шарфами, завязывали под подбородками тесемки ушанок.

Едва появился Невирко, Одинец сразу подступил к нему:

— Тебя-то мы и ждем. Ну, выкладывай, что там вчера было.

Монтажники притихли. Редко случалось, чтоб старик был так строг с Петром. Виталик даже попытался как-то разрядить обстановку:

— Артель дружбой крепка, а вы цапаетесь.

— Не ты сеял, не тебе и косить! — оборвал его парторг. — И снова к Петру: — Расскажи рабочим, как ты отсиделся в углу.

Невирко был как в воду опущенный. Не смел глаз поднять на старого мастера. Молча присел на край скамьи, закурил и просмотрел журнал передачи смены. Казалось, он думает только о работе и предстоящей смене. Но Одинец не оставлял его в покое:

— А мы-то ждали от тебя смелого выступления, парень. Мы-то тебя послали туда как своего… Ну, что ж ты молчишь? Расскажи ребятам, как Гурский тебя перехитрил. — Жилистый, сухощавый Одинец уже был в рабочей фуфайке и шапке. Присел на скамью, чтобы обуть валенки. Кряхтя, бубнил с досадой: — Что ж оно выходит, Петя? Хорошее дело начал, в фильме тебя сняли, по-государственному критику навел на Гурского. А когда дошло до дела, так и в кусты. Дескать, мое дело сторона.

Невирко продолжал молчать. Хмуро, сосредоточенно водил пальцем по строкам в журнале. Как будто не с ним вели разговор. И, лишь услышав слова «так и в кусты», тяжело поднял голову, и во взгляде его отразилась такая тоска, что Одинец замолчал.

— Зачем вы так, Григорий Филиппович, если сами не слышали? — слабо возразил он старику.

— А чего там слушать? Все и так ясно, — упрямо гнул свое Одинец. — Ежели я не прав, объясни. Без нас все равно не обойдешься. Думаешь, тот губастый приласкает? — Это он имел в виду Гурского. — На прием побежал к нему, в ножки поклонился? — Старик понизил голос: — Всё мы знаем, Петя! И то знаем, что дрянь какая-то на тебя брехню написала, и как ты за характеристикой бегал к Гурскому. Прячешься от своих, скрытничаешь. А ведь мы тебе, Петя, первая родня. Ну, бывает, со всяким случается. Конь о четырех ногах, и тот спотыкается… Знаю, тебе нелегко. И про твои переживания знаю…

Петра будто по лицу ударили.

— Не имеете вы права залезать мне в душу! — взорвался он.

— Ну… извини, Петя, — смутился Одинец. — Я только к тому, что, может, тебе трудно. У нас, думаешь, сердце не болит? Да мы все гуртом… за тебя, мы — сила! — Он сжал кулак, крепкий, жилистый, размером с детскую головку. — Делай как знаешь, только бригаду свою не забывай.