Ивайло Петров - Избранное

Если в мае природа судорожно листает модные журналы в поисках фасона, а в июне примеряет новые туалеты, то в июле она уже щеголяет в этих туалетах по горам и долам, благоухая самыми дорогими духами — не парижскими и даже не купленными в валютке, а своего собственного изготовления. Молодая, сияющая тленным великолепием, она с безумной щедростью дарила свою красоту Маврову, а Мавров впадал в трогательное опьянение, потому что (здесь следует пояснить) весна для него олицетворяла Дафи, а Дафи — весну.

Интимные отношения шефа и секретарши, если таковые имеют место, давно уже скомпрометированы, теперь они считаются деловыми отношениями между людьми, стремящимися воспользоваться положением друг друга. Сначала Дафи была кем-то вроде разнорабочей, позднее перешла на более легкую и чистую работу и наконец, став секретаршей директора, оказалась в комнате, смежной с его кабинетом. Вместе с изменениями по службе менялось и ее имя: Фина стала Дафиной и наконец — Дафи.

Наше предприятие — большой коллектив, и, кроме производственных отношений, в нем существуют и отношения личного порядка. Мы бываем свидетелями разводов, измен, счастливой любви, искренней дружбы и вражды — словом, ко всему привыкли и не очень-то проявляем интерес к подобным событиям. Но случай «Мавров — Дафи» заинтриговал многих. Люди спрашивали себя: любит ли Дафи Ивана Маврова или чувствует себя обязанной за то, что он возвысил ее до положения секретарши? Некоторые считали ее повышение вполне заслуженным и одобряли то, что Дафи не обращала внимания на различные намеки и колкости. Так или иначе, но все были готовы объявить ее связь с директором бескорыстной, независимо от того, любит она его или, подобно другим женщинам нашего предприятия, проявляет легкомыслие. Как видите, человеческое любопытство в данном случае было не криминалистического, а, скорее, нравственного порядка. И, по-моему, объяснялось тем, что Дафи была красавицей! Люди пристрастны к красоте и считают, что ей не свойственны обычные человеческие слабости. А если такие слабости все же обнаруживаются, они легко их прощают, требуя, конечно, чтобы вина была искуплена с достоинством.

Не стоит напоминать, что для незаконной любви обязательны два условия: чтобы любовница была красивее жены и по крайней мере лет на десять ее моложе. Иначе, как выражается один из наших сослуживцев, незачем и огород городить. А если верно, что долголетний брак — не что иное, как взаимообмен дурным настроением днем и дурными запахами ночью, то огород, безусловно, городить стоит. Дафи была красивой, даже чересчур красивой. Может, по наивности, а может, из-за отсутствия тщеславия она как бы не сознавала своей красоты, никогда не кокетничала, и это придавало ей особое очарование. Очарование не всегда бросается в глаза, люди падки на все кричащее, вычурное, и я могу поклясться, что, хотя все считали Дафи «нашей красоткой», никто, кроме меня, не чувствовал ее очарования. Я даже подозреваю, что наш шеф, втайне гордясь красивой любовницей, и не догадывался о ее очаровании. В красоте, позвольте заметить, вообще есть какая-то назойливость, самодовольство, даже что-то эгоистическое по отношению к другим, не столь привлекательным, или в лучшем случае — невольная нескромность. А очарование… О, это совсем другое дело! Здесь и изящество, и простота, и одухотворенность, и какое-то волшебство, передающееся и людям, и даже предметам, с которыми оно соприкасается; без него красота безлика и мертва. Как большинство красивых женщин, Дафи не блистала бог знает каким умом и окончила только техникум, но ведь и статуи Фидия и Микеланджело, и портреты великих живописцев не блещут ни умом, ни образованностью, а человечество все равно не перестает ими восхищаться.

Как бы то ни было, но директор втрескался по уши, и один только бог знает, утонул бы он в бушующем море любви или благоразумно выплыл бы обратно к семейному берегу. Человек в таком положении и счастлив, и одновременно несчастен, да к тому же еще и смешон, потому что старается скрыть и то и другое. Что же касается Маврова, то здесь и невооруженным глазом было видно, что с ним стряслось. Когда он сошелся с Дафи, ему было лет сорок пять или, перефразируя Данте, он давно уже «земную жизнь прошел до половины». Мы, мужчины, этот возраст себе в утешение называем «зрелым», вкладывая в эти слова недвусмысленный намек.

Влюбившись, Мавров решил помолодеть. В первую очередь он взялся за ликвидацию брюшка — а то, чтобы завязать шнурки, ему приходилось ставить ногу на стул или на поребрик тротуара, если это происходило на улице; потом он укоротил баки до минимума, пытаясь состричь пробивающуюся на висках седину; стал делать массаж лица и предпринял еще целый ряд подобных мер. Так как он не мог объяснить домашним, зачем он все это делает, откуда этот внезапный приступ суетности, то его служебный кабинет превратился в нечто среднее между спортивным залом и косметическим салоном. Теперь он являлся за час до начала работы, поднимал гири, растягивал какую-то пружину и делал гимнастику. А если я открою секрет, что он был на добрых двадцать лет старше Дафи, то вы сможете представить, какие ему потребовались титанические усилия, чтобы сократить эту разницу, какое это было верчение и пыхтение на ковре директорского кабинета. И все же меньше чем за два месяца ему удалось сбросить с себя целое десятилетие в виде лишних, а может быть, и совсем не лишних килограммов. Но от всех этих мер вряд ли была бы какая-нибудь польза, не посади он себя на строжайшую диету. В сущности, шеф объявил голодовку во имя любви, и в результате даже я, ближайший советник и школьный товарищ, перестал его узнавать на расстоянии дальше двадцати метров. Любовь поистине творит чудеса, и коллектив нашего предприятия воочию в этом убедился.