Николя Матье - И дети их после них

Хасин встал. Он узнал его, этот силуэт, который никак не решался грохнуться об пол. Это был он, тот, кто раскурочил ему челюсть.

– Э! – сказала Корали и попыталась поймать его за руку.

Лицо ее парня изменилось до неузнаваемости. Ей даже стало страшно.

– Что-нибудь случилось? – спросила Суазик.

Хасин не видел лица, но ему это было и ни к чему. За пять недель в больнице и четыре месяца реабилитации эта нелепая фигура врезалась ему в память, он узнал бы ее где угодно, в темноте, с закрытыми глазами, она въелась ему в самые кишки.

Разговоры за столом умолкли. Все переглядывались с соответствующим видом. Корали попыталась исправить ситуацию:

– Перестань! Что на тебя нашло?

Фигура на краю танцпола, казалось, снова стояла перед выбором, какое принять положение – вертикальное или горизонтальное, потом все-таки сдвинулась с места. Хасин перешагнул через скамью. Корали хотела было его удержать, но ее рука ухватила одну пустоту.

– Ничего особенного, – сказала она, неуверенно улыбнувшись.

Все последовали ее примеру.

Мужик тем временем припустил; несмотря на свое состояние, Хасину сначала даже трудно было за ним поспевать. Они уходили все дальше от бала, веселье понемногу стихало у них за спиной. Вскоре они остались одни, и о празднике ничего не напоминало, кроме далекого однообразного гула. Они прошли еще немного в южном направлении, на расстоянии двадцати-тридцати метров один от другого. Мужик подошел к берегу, он так шатался, что несколько раз оступился, разбрызгивая воду. Но тем не менее он упрямо продолжал свой путь, без устали шагая только вперед, в самый конец трехкилометрового пляжа, самого длинного на озере. В его целеустремленности, в этой пьяной тяжеловесности было что-то от вьючного животного, как будто есть у него задача и он выполняет ее почти независимо от собственной воли.

Через десять минут они дошли до того места, где песок становился грязью, превращался в топкую смесь камышей, колючего кустарника и высокой травы. Только теперь Хасин решился оглянуться. Незаметно для себя они прошли немалое расстояние. Мужик достиг своей цели, нашел плоский камень и сел на него. Согнув худые колени и положив на них вытянутые руки, он смотрел на озеро, на тьму. Хасин подошел, пригнувшись, потом встал на колени, чтобы удобнее было следить за ним. Среди травы и камышей возвышался неподвижный силуэт, похожий на индейца. Человек ничего не делал. Тишину время от времени нарушало кваканье лягушек. Хасин ждал своего момента.

Потом мужчина, похоже, начал клевать носом. Отяжелевшая голова его свесилась на грудь. Пора, подумал Хасин. Но тот почти сразу пришел в себя и встрепенулся, что-то бормоча себе под нос. Не переставая ворчать, он поднялся на ноги. Похоже было, что он ругается, упрекает кого-то в чем-то. Эти сетования все продолжались, пока он не без труда разувался, снимал рубашку, брюки, носки. Наконец, трусы. Раздевшись догола, он осторожно вошел в воду по пояс. Лег на спину, полежал на воде, как выдра, а потом без предупреждения поплыл прочь от берега.

– Чего это он?

Он плыл брассом, неловко, беспорядочно выбрасывая вперед белые руки, но все же плыл. Хасин встал во весь рост, чтобы лучше видеть. Но фигура уже почти пропала из виду, растворилась вдали, в отсутствии горизонта, где-то между мраком и водой. Он увидел еще что-то вроде беловатой ряби, потом все скрылось.

Тогда он бросился к плоскому камню, на котором кучкой лежала одежда. Вода тихо плескалась у его ног. Ничего не было видно. Кругом была чернильная тьма. Сердце громко стучало о ребра. Он крикнул:

– Эй!

И еще, смешно, по-детски:

– Мсье!

Но крики его звучали фальшиво. Он подождал еще, проглядел все глаза, пытаясь отыскать что-то в натянутом перед ним полотне воды и мрака. Он хотел бы уйти, но ему никак было не решиться. Что-то не пускало его, какая-то нелепая надежда. Наконец он начал рыться в вещах, оставленных на плоском камне. Там не было ничего особенного, ни часов, ни бумажника, только тряпки и нож. Отличный охотничий нож, который Хасин сунул себе за ремень. Потом он вернулся на лесную тропинку. В любом случае, ему не в чем было себя упрекнуть. Всю дорогу он думал об этом человеке и о его сыне. В душе он ощущал себя убийцей, и это было не так уж неприятно.

«Опель Кадетт» был припаркован далеко, и Антони со Стеф шагали по шоссе, усталые и немного протрезвевшие. Время от времени проезжала какая-нибудь машина, и тогда им приходилось сходить с дороги. Стояла уже глубокая ночь, на обочинах было пусто. Иногда их руки соприкасались. Все становилось важным и бесценным. Они молчали, думая о том, что будет дальше. Ни ему, ни ей не хотелось, чтобы это закончилось вот так – вхолостую.