Кристина Клайн - Поезд сирот

Бегу к колонке, набираю в кувшин холодной воды, несу в дом, подогреваю на печке. Наливаю теплой воды в оловянную миску, беру тряпку, оттираю лицо, шею, ногти. На кухне есть старое зеркальце, все в ржавых пятнах и в россыпи черных точек, рассмотреть в нем свое лицо не так просто. Я разделяю грязные волосы на две пряди, пользуясь пальцами вместо расчески, заплетаю в две тугих косички, завязываю нитками, которые мне уложила Фанни. Внимательно всматриваюсь в свое отражение. Вроде чистая – насколько это возможно без ванны. Лицо бледное, серьезное.

Завтракать я почти не завтракаю, чуть-чуть пудинга из дикого риса на козьем молоке с кленовым сиропом, который нацедил накануне из дерева мистер Грот. Я так счастлива, что наконец-то на целый день выберусь из этой мрачной зловонной хижины, что кручу на руках Гарольда, забавляю Джеральда-младшего, делюсь пудингом с Мейбл – она только-только начала смотреть мне в глаза. Мистер Грот рисует ножом в грязи карту: по подъездной дорожке, дальше свернешь налево, как вот вы приехали, дойдешь до Т-образного перекрестка, там через мост вот сюда и вперед, до главной дороги. С полчаса шагать примерно.

Взять с собой завтрак он мне не предлагает, а я и не прошу. Засовываю в карман пальто пару яиц, которые сварила вечером, когда готовила ужин. У меня есть бумажка от мистера Соренсона, там написано, что некий мистер Пост, водитель, который возит детей в школу, будет дожидаться меня на перекрестке в восемь тридцать утра, а обратно привезет в шестнадцать тридцать. Сейчас только семь сорок, но я уже готова. Лучше уж ждать на углу, чем рисковать опозданием.

Вприпрыжку по подъездной дорожке, быстрым шагом дальше; приостанавливаюсь на мосту, гляжу на отражение неба в темной воде – оно будто ртуть; возле камней – шапки пены. На ветках сверкает лед, на сухой траве блестящая паутинка мороза. Сосны и ели припорошены снежком, который выпал накануне, будто идешь через заросли рождественских елок. Впервые за все это время я осознаю, как здесь красиво.

Гул мотора я слышу еще до того, как показывается грузовичок. Ярдах в двадцати от меня он останавливается, скрежеща тормозами; приходится мне пробежаться вспять. Мужчина с лицом как яблочко, в коричневой кепке, смотрит на меня во все глаза.

– Запрыгивай, дорогуша. Ждать-то некогда.

Кузов затянут брезентом. Я забираюсь туда, там вместо скамей положены две доски. В углу свалены лошадиные попоны, на досках сидят, закутавшись, четверо детишек – попоны обернуты вокруг плеч и подоткнуты под ноги. Под брезентовым навесом все лица кажутся желтоватыми. Двое примерно моего возраста. Нас трясет на ухабах, я придерживаюсь за скамью руками в перчатках, чтобы не свалиться на пол. Водитель останавливается еще дважды, подбирая пассажиров. На скамьях больше чем вшестером удобно не сядешь, восьмерым приходится тесниться, мы зажаты между другими, зато так хоть чуть-чуть теплее. Все молчат. Когда грузовик двигается, в щели задувает ледяной ветер.

Через несколько миль грузовик поворачивает, снова скрежет тормозов, подъем, а потом остановка. Мы выпрыгиваем из кузова и выстраиваемся в шеренгу, потом идем к школьному зданию, небольшой дощатой постройке, перед которой висит колокол. Молодая женщина в васильковом платье, с шарфом цвета лаванды на шее, стоит у входной двери. У нее красивое, оживленное лицо, большие карие глаза, широкая улыбка. Блестящие каштановые волосы стянуты белой лентой.

– Заходите, ребятки. И попрошу, как обычно, без баловства. – Голос высокий, слова она произносит отчетливо. – Доброе утро, Майкл… Берта… Дарлин, – говорит она, здороваясь с каждым по имени. Когда подхожу я, она говорит: – Ну, с тобой мы пока не знакомы, но я тебя ждала. Я – мисс Ларсен. А ты, видимо…

Я произношу «Ниев» одновременно с тем, как она произносит «Дороти». Увидев выражение моего лица, она переспрашивает:

– Я что-то перепутала? Или это такое прозвище?

– Нет, мэм. Просто… – Я чувствую, что краснею.

– Что же?

– Раньше меня звали Ниев. Я иногда забываю, как меня зовут. В новом доме ко мне по имени не обращаются.

– Если хочешь, я буду называть тебя Ниев.

– Пусть будет Дороти, ничего страшного.

Она улыбается, всматриваясь мне в лицо.

– Как скажешь. Люси Грин, – это к девочке, которая стоит за мной, – покажешь Дороти, где ее парта?

Следом за Люси я иду в угол, где вбиты крючки; мы вешаем пальто. А потом входим в большую солнечную комнату, где пахнет дымком и мелом; здесь стоит масляная печка, учительский стол, ряды парт, грифельные доски у восточной и южной стены, над ними развешаны плакаты с буквами алфавита и таблицей умножения. Две другие стены – два больших окна. Над головой горят электрические лампы, на низких полках стоят книги.