Кристина Клайн - Поезд сирот

Она складывает руки на груди; похоже, вот-вот откажется от всей этой затеи. Выходит, мне не придется здесь жить!

Тут со скрипом отворяется входная дверь. Мы оборачиваемся, входит высокий темноволосый мужчина в клетчатой рубахе с закатанными рукавами, в заношенных рабочих штанах.

– Хочет не хочет, а в школу пойдет, – объявляет он. – Уж я прослежу.

Мистер Соренсон подходит к нему, протягивает руку.

– Полагаю, вы Джеральд Грот. Я Честер Соренсон. А это Дороти.

– Очень приятно. – Мистер Грот крепко жмет ему руку, кивает в мою сторону. – Подойдет, нормально.

– Вот и хорошо, – с явственным облегчением произносит мистер Соренсон. – Тогда перейдем к формальностям.

Формальностей совсем немного. Через несколько минут мистер Соренсон достает из машины мой чемодан и уезжает. Я слежу за ним сквозь разбитое стекло, а на руках у меня хнычет маленькая Нетти.

– Где мне спать? – спрашиваю я у мистера Грота вечером.

Он смотрит на меня, уперев руки в бока, – похоже, он об этом и не задумывался. Указывает в сторону коридора.

– Спальня вон там, – говорит он. – А не хочешь спать с остальными – можешь устраиваться здесь, на кушетке. У нас без церемоний. Мне тут и самому случается покемарить.

В спальне на пол брошены три матраса без всякого белья – этакий ковер из торчащих пружин. Мейбл, Джеральд-младший и Гарольд укладываются на них, стягивая друг с друга драное шерстяное одеяло и три старых пледа. Мне здесь ложиться не хочется, но все лучше, чем на кушетке с мистером Гротом. Ночью дети по очереди забираются мне под локоть или прижимаются к спине. От них исходит кисловатый земляной запах, как от животных.

Дом этот полон безысходности. Миссис Грот дети ни к чему, ни она, ни мистер Грот ими, по сути, не занимаются. Она почти все время спит, дети то заползают к ней на кровать, то сползают оттуда. В комнате у нее выбитое окно затянуто оберточной бумагой, там темно, как в норе. Дети зарываются в простыни рядом с матерью, пытаясь согреться. Иногда она их пускает, иногда отпихивает. Когда она не дает им местечка, их вопли иголочками впиваются мне в кожу.

В доме нет ни водопровода, ни электричества, ни уборной. Освещение – газ и свечи, на заднем дворе колонка и нужник, дрова сложены на крыльце. Мокрые поленья чадят в очаге и почти не греют.

На меня миссис Грот почти не смотрит. Отправляет ко мне детей, чтобы я их покормила, или кричит, чтобы я сварила ей кофе. Я ее побаиваюсь. Делаю, что она говорит, но при этом стараюсь ее избегать. Дети словно принюхиваются, привыкая ко мне, все, кроме двухлетнего Джеральда-младшего, который с первой минуты ходит за мной как щенок.

Я спрашиваю у мистера Грота, как они меня нашли. Он говорит: увидел в городе объявление, раздают бездомных детей. Вильма целыми днями дрыхнет, у него просто не было другого выхода.

Всеми брошенная и забытая, я оказываюсь среди людей, которые еще несчастнее меня.

Мистер Грот говорит: если не припрет, не будет он больше искать работу. Станет кормиться с земли. Он родился и вырос в лесу; только такую жизнь и знает, а другой и знать не хочет. Дом он выстроил своими руками, и задача его – обеспечивать себя всем самостоятельно. На заднем дворе пасутся старая коза и мул, бродит полдюжины куриц; мистер Грот говорит: семью он прокормит охотой и собирательством, зерна немного тоже есть плюс молоко от козы и яйца; а если припрет, будет продавать излишки в городе.

Мистер Грот сухощавый и подтянутый, потому что много ходит. Как индеец, говорит он. У него есть машина, правда ржавая и сломанная, она стоит за домом. Чинить ее не на что, так что передвигается он пешком и только изредка на старом муле, кото-рый, по его словам, несколько месяцев назад удрал из сломавшегося фургона, на котором его везли на бойню. Ногти у мистера Грота с черной каймой из солидола, земли, крови животных и бог еще знает чего, грязь въелась так, что уже не отмоешь. Сколько я его вижу, он всегда в одних и тех же штанах.

Мистер Грот считает: нечего правительству ему указывать, как надо жить. По правде говоря, он и вовсе не доверяет этому самому правительству. В школе он не проучился ни единого дня, да и ни к чему это. Но меня в школу отправит, хотя бы ради того, чтобы всякие чинуши к нему не вязались.

Через три дня после моего приезда, в понедельник, мистер Грот трясет меня в темноте за плечо: вставай, собирайся в школу. Холодно в комнате так, что пар идет изо рта. Я надеваю одно из новых платьев, а сверху два свитера. Кроме того, шерстяные перчатки Фанни, толстые чулки, в которых приехала из Нью-Йорка, громоздкие черные туфли.