Андрей Лещинский - Причина смерти

— Доброе дело. Продай и мне бутылку. Я сам выпью, да и вас угощу.

— Да ну. Правда, что ли, угостите?

— А чего врать. Ты ещё закусить возьми.

— Господи… Да закуски у нас хоть отбавляй.

Она достала три бутылки с сосками на горлышках, Андрей сказал:

— Ещё одну достань.

— По пять рублей.

Он дал двадцатку, спросил:

— Ночью дороже, что ли?

— Всё как у людей.

Поставила четыре бутылки на прилавок, поднялась с колен и, не спеша, поправила юбку. Андрей взял бутылки, по две в каждую руку, разместив горлышки между пальцами, девушка взяла фонарь, они медленно, в бледном шарике света прошли сквозь дверь на уличный холод. Она повесила фонарь на палочку, забитую в щель между венцами, стала крутить большими ключами в широких дырках замков, опять взяла фонарь и стала спускаться по лестнице. Внизу спросила:

— Ну так чего, куда поведёте?

— А куда я тебя поведу? К тебе пошли. Ты где живёшь?

— Для чего вам, где я живу-то? Пойдём тогда в общежитие. Там Танька ждёт, уже стол накрыла.

— Пошли. А ты чего тут, по вольному найму?

— Эх, да! Знаете, так сказать, за романтикой приехала, любовь искать. Вот найти бы мужика — ну такого…

— Какого? Как я, что ли?

— А что ж. Мужчина вы виднеющий, чего же…

Она несла фонарь в правой руке. Он переложил две бутылки из правой руки в левую и понёс, зажав каждую двумя соседними пальцами. Правая рука освободилась, он направил её движение снизу вверх и от себя по белой блузке, зацепил блузку пальцами, она легко, видно, была коротенькой, вылезла из-под резинки юбки, он положил раскрытую ладонь на тёплую кожу, белую и розовую на ощупь, стал двигать руку ещё выше, движение развернуло её, они остановились лицом друг к другу, под ладонью правой руки он ощутил тяжесть выступавшего объёма, почувствовал, что дыхание остановилось, и решил, что слишком уж расслабился.

— Ладно, — сказал он, отступая и перекладывая две бутылки обратно из заболевших от напряжения пальцев левой руки. — Чего это я тебя стал на улице цапать. Пошли-ка лучше под крышу.

Она поставила фонарь на доску мостка и стала заправлять блузку обратно, стараясь остынуть от неожиданно прерванного возбуждения.

— Да уж, так вот вы. Из города приедете, как девчонок никогда не видели. Правду говорят: ленинградцы — тунеядцы. Что бы ни делать, только бы не делать, а под юбку лазать — так молодцы.

Прошла несколько шагов с фонарём, качавшимся в размахавшейся руке, потом продолжила:

— А правда, что, если в Ленинграде парень на танцах девушку тронет, а у неё резинка, то он её никогда даже не пригласит?

Андрей ни разу в жизни не был в Ленинграде на танцах, впервые вообще услышал, хотя предполагать, конечно, следовало, что такое дома бывает, стал соображать, о какой резинке его спрашивает безымянная спутница, потом разобрался в этой ахинее и с трудным усилием над обычными понятиями и способом размышлений догадался, что она говорила о резинке от трусиков, определявшей меру доступности воображаемой танцовщицы, разозлился и сердито ответил:

— Плохому танцору всё мешает. Мне резинки эти ваши сто раз до фени. Нашла, чем пугать. Фраер сопливый, кто тебе дурь такую сказал.

Она остановилась, не выпуская из рук фонаря, повернулась к нему, обняла локтями, не давая поставить бутылки, и в этом безопасном положении поцеловала в губы своими губами, которые она слегка вывернула, чтобы коснуться его внутренней жаркой стороной. Ему стало неприятно, ублюдочный сельский профессионализм был бы неплох на танцах в грязном клубе, но Андрей был не так изыскан, чтобы суметь оценить эту гнусность. Он выдержал поцелуй, жалея, что не может снова обнять девушку и потрогать красивую гладкую кожу, она отстранилась, снова пошла вперёд, он за ней, в основном потому, что больше никуда не хотелось. Прошли несколько шагов, она мычала что-то, вроде как напевала, он начал уставать и злиться, что обычно кончалось несчастливо для тех, кто вызвал его раздражение; вдруг она снова поставила фонарь, снова повернулась к нему и приготовилась обниматься. На этот раз он успел поставить бутылки на доски, схватил её двумя руками, стал целовать, как ему нравилось и как привык, вдруг она заплакала и завыла тоненьким сопливым голоском:

— Ой, Бык, бычище ты здоровый. Не ходи ты со мной, непутёвой, ведь замочат тебя, уйди ты к себе. Ой ты, хорошенький мой. Уйди. Я тебе потом лучше дам, что хочешь тебе сделаю, только уйди ты сейчас, отступись!

Ему стало совсем скучно. Перепады настроений и поведений местных женщин давно уже не удивляли его, он объяснял их куриной глупостью, неспособной к пониманию ценности человеческих отношений, а потому не стремящейся установить их и сберечь. Впрочем, может быть, дело было в недостатке витаминов или в какой-нибудь ускользавшей от него северной специфике: ленинградские дуры всё-таки были посдержаннее. Опыт подсказывал, что после приступа сентиментальности она должна разозлиться, впрочем, ничем, кроме грубых выкриков, это ему не грозило, но гостиница с койкой, по его понятиям, была совсем рядом, и он, отступив на шаг, отстранился от всего, что окружало, остался один и почти решил предпочесть тоску сырых одеял идиотским выходкам глупой бабы. Потом услышал в её словах и голосе, который не успел ещё замереть в холодных капельках ночного воздуха, угрозу и предостережение, понял, что встреча там, наверху, не была случайной, кто-то занимался его передвижениями и смог предсказать поступки, понял, что кто-то ждёт его там, куда они направляются.