Андрей Лещинский - Причина смерти

— Ты шутишь. Дай и мне пошутить. Давай, все будем любить друг друга.

— Да, тоже нехорошо.

— Без ненависти мы не смогли бы столько раз совокупиться.

— Но так ли это необходимо?

— Я здесь только для этого, благой бог, ты сам меня вызвал, больше я ничего не умею и вне совокуплений не могу существовать.

— Значит и вне ненависти?

— Конечно.

— И что же, я должен ненавидеть всех любовников Пасифаи?

— Может быть и не должен, но ты их ненавидишь.

— Миноса, Инженера, Митру…

— Этих, тех, кто был во второй жизни, и фавна.

— Но это был не тот фавн.

— Ты сам придумал когда-то, что все фавны, это один и тот же глупый бог.

— Ну… Один-то один, но все-таки фавны разные.

— Да, как акт соития.

— Постой. Но если я ненавижу всех любовников Пасифаи, то значит, я ненавижу себя.

— Или наоборот. Ты правда пожалел фавна?

— Я недоволен тобой. Не вмешивайся в то, что не создавала.

Она шагнула вперед, встала на колени слегка раздвинутых ног, наклонилась к Асклепию и совсем тихо предложила:

— Накажи меня за это.

— Потом.

Они молча и слегка растерянно совершила акт соития, закончив движение по странным изгибам разговора утверждением на твердой основе того, что было бесспорным и неизменяемым в течении отдыха. Асклепий сидел под деревом, не меняя позы. Лили сделала все остальное. Потом она ушла куда-то, а он задремал в тени дерева и прохладе слабенького ветерка. Проснулся от скорого возвращения Лили, остывшей от купания в близком ручье, смывшей соки возбужденных тел, покрытой редкими каплями воды и несшей в руках две большие ярко-желтые корзины, оставленные, очевидно, фавном, который был послан под это дерево для подготовки привала путешествующего бога, запутался в нахлынувших чувствах, вечноприсутствующей похоти и случайной козе, чуть не пострадал, но все же выкрутился и, в общем, сделал все, что от него ожидалось.

Лили надела платье. Только что она была равномерно смуглой, без косметических красок, смытых водами ручья, но яркость многоцветных тканей требовала соответствия, и вот, на глазах наблюдавшего Аскления глаза, губы, открытая грудь покрылись нежнейшими радужными блёстками весеннего цветущего луга. Она раскинула на траве бледно-голубые покровы, разложила на больших салатных листьях сыр, рыбу, ветчину и хлеб, достала два золотых фиала и бурый мех с вином. Асклепий пил и ел, любуясь девушкой, едой и дальним видом зеленых склонов пологих предгорий, рассеченных серыми стенами виноградников и пастбищ и рыжими дорогами. Он неловко повернулся и вспомнил о мече, который не снял, начисто забыв о нем из-за его нелепой ненужности. Стало жаль хорошей и красивой вещи по ошибке попавшей в отдых, достаточно пропитанный смертями, проклятиями и кровью летучими стрелами стоявшего рядом оружия. «Хороший поединок» — подумал Асклепий, — «с настоящим героем, с гремящей медью доспехов, с колыханием плюмажа и тяжким воздыманием власатых персей был бы очень красив и добавил бы существенный завиток к прихотливому узору дрёмы». Он выпил прохладного кисловатого вина с резким смоляным привкусом, стал смотреть на зеленеющие сады и увидел блеск золотых накладок тяжёлой резной деревянной колесницы, влекшейся двумя длинноухими онаграми вдоль по склону изгибом дороги вниз к берегу моря и, и судя по формам и направлениям видимых кусков глино-каменного пути, прямо к оливе, чью тень почтил присутствием отдыхающий бог.

Он выпил вина, посмотрел и увидел, что успеет доесть и допить до того, как колесница выедет на прибрежную дорогу. Даль не мешала взору, Асклепий видел гордую осанку колесничего, державшего вожжи правой рукой. Он был обнажён, а может быть в повязке — борт колесницы скрывал, высок, сухопар, и бородат. Колесничий был немолод, и было видно, что он не воин, а лишь искусный управляющий ослами, знаток их нрава, умелый шорник, столяр и, наверное, кузнец.

Он не был героем, и не его вывело из-за горного перевала воинственное желание Асклепия. Он был лишь смуглой тенью в оранжевом огне доспехов, облекавших сильное тело молодого воина, стоявшего в задней части повозки и державшегося могучими, закованными в гремящую медь руками за резные борта. Шесть копий, по три с каждой стороны, были воткнуты вертикально медножалыми остриями вверх в отверстия бортов. На последнее по ближней стороне был надет украшенный неразличимыми по причине большой удалённости и слепящего блеска чеканными фигурками плавноизогнутый шлем с высоким прочным гребнем и длинным меховым плюмажем. Противоположное копье служило флагштоком для знамени с изображением семицветной радуги, принявшей форму свирепого фантастического животного с хвостом дракона и рогами козы.