Илья Штемлер - Коммерсанты

— Подумайте, Петр Игнатович, только недолго. Я ведь могу купить место и сам по себе. Все равно вы место продадите. Не ваше это дело — болтаться на бирже, горланить, уводить из-под носа выгодные заказы. Дело это для молодых, с крепкими ногами и луженым горлом. Я вам хорошо заплачу. Могу деньгами, могу бартером. Скажем, за мою часть стиральных машин «Вятка-автомат». С правом льготного хранения на Бадаевском складе в течение шести месяцев. Устраивает?

Балашову, как известно, два раза повторять не надо, хоть Чингиз и намекнул на его возраст. Предложение выгодное. На таких условиях можно купить если не два места на Московской бирже, то полтора уж точно…

— А чем же я займусь? — с любопытством проговорил Балашов.

— Перейдете на работу ко мне, в «Крону-Куртаж».

— Ты забыл, Чингиз Григорьевич, я уже работаю в своем кооперативе.

— Кооператив вы распустите, Петр Игнатович, рано или поздно. И вы это знаете. Он и сейчас еле дышит, мелкие маклерские конторы обречены при таких налогах…

— Ну, уж так, — проворчал Балашов.

— И более крупные тоже, кстати. Я, может быть, еще побарахтаюсь года два-три, успею сколотить капиталец, — серьезно продолжал Чингиз. — Но тоже пропаду, если не вольюсь в какую-нибудь семью, в биржевой картель. В мире не так уж и много таких картелей. По одной-две биржи в Лондоне, Амстердаме, Нью-Йорке, Токио… Пожалуй, и все.

— А в Москве? — искренне удивился Балашов мальчишескому азарту Чингиза. — В одной Москве их, как тараканов в коммуналке.

— Верно. Но только сейчас, пока образовался вакуум после ликвидации Госснаба. Потом процентов девяносто пять отомрут, а кто выдержит, сольются в картель…

— И ты выдержишь в «Куртаже»? — съязвил Балашов.

— Не думаю, Петр Игнатович, — всерьез продолжал Чингиз. — Но на несколько лет меня хватит. И то, если займусь фьючерными сделками.

— Чем, чем? — Ашот уже отошел от своих обид и с вниманием слушал разговор.

— Фьючерными сделками, — повторил Чингиз. — Сделки по контрактам на будущую продукцию. Сделки под обязательства, а не под уже готовую продукцию, от которых болит голова, — то ли ее разворуют, прежде чем найдешь покупателя, то ли она протухнет, превратится в некондицию. Весь мир работает с фьючерами.

— Молодец. А что ты будешь кушать, пока получишь навар от своих будущих контрактов? — проговорил Балашов.

— А для чего мне моя «Крона»? — ответил Чингиз. — Акционерное общество. Поначалу я думал организовать чисто брокерскую контору, свою контору. А потом крепко подумал и сказал себе: «Чингиз, твое время не пришло, не торопись. Пока не сколотишь серьезный капитал, не рыпайся»… Реальные деньги сейчас дает только спекуляция: купил-продал. Что будет завтра — посмотрим, надо дожить.

В том, что говорил сейчас Чингиз, не было тайны, каких-нибудь личных, сокровенных помыслов, все обсуждалось не раз на кухонных междусобойчиках и у Толи Збарского, и у Феликса. Более того, это входило в общий стратегический план «Кроны» — дать встать на ноги «Кроне-Куртаж» с тем, чтобы в дальнейшем происходила взаимная подпитка.

— Курить будем? — важно спросил Ашот.

Он вытащил пачку, вытянул сигарету, протянул каждому — вначале Балашову, потом Чингизу, — те отказались. Ашот оглянулся на кассиршу, раздатчицу и, отвернувшись к стене, прикурил, разгоняя ладонью предательский дымок. Слова, которые горячо и щедро, точно птиц из клетки, отпускал Чингиз, возбуждали Ашота. Цепкий его ум лихорадило. В своих мотаниях по городу в поисках товара, общениях с людьми Ашот чувствовал — что-то происходит вокруг, что-то вызревает. Между ним, человеком без корней в этом городе, и городом простиралась преграда, пробиться сквозь которую у Ашота не было возможности. Он чувствовал враждебность к нему, «чернозадому», — иногда в прищуре глаз, в необязательных обещаниях, в бесчисленных унизительных телефонных звонках высокомерным глупым людям, договора с которыми, как правило, лопались мыльным пузырем. Трудно доставалась копейка Ашоту, ох как трудно. Она и раньше доставалась нелегко, но раньше у него был свой мир, сколоченный, казалось, стальными гвоздями, прочно и надолго. И мир тот в одночасье превратился в отхожую смердящую яму, в виварий, полный змей и крокодилов, в кровавую пропасть… Затея Ашота с обувной мастерской была попыткой хотя бы чуть-чуть раздвинуть преграду. И вдруг Чингиз его поманил, приподнял полог, предлагая Ашоту вдохнуть свежий воздух. И то, что Чингиз был таким же «чернозадым», связывало их крепчайшими нитями. Конечно, Балашов — славный человек, но ему никогда не познать восточную душу. Попав в мир других народов, восточные люди проявляют определенную кастовость. В то же время, если восточный человек провел среди других народов долгие годы, кастовость эта слабеет, как, вероятно, и случилось с Чингизом Джасоевым, но еще не успело коснуться недавнего беженца Ашота Савунца. Жажда причастности к другой жизни опаляла сейчас Ашота. Он сделал несколько глубоких затяжек, поперхнулся и, боясь, что его перебьют, заговорил, обволакивая каждое слово табачным дымом.