Илья Штемлер - Коммерсанты

— Один анекдот знаю, — проговорил Ашот. — Жена думает, что муж у любовницы. Любовница думает, что муж у своей жены. А муж сидит на бульваре, морским воздухом дышит.

— Никуда Ашот не уйдет, — мрачно проговорил Балашов. — У меня останется.

— Он с вами уйдет, Петр Игнатович. С вами вместе, ко мне. — Чингиз зачерпнул суп. — Кстати, Ашот, я заезжал на Охту, обувную мастерскую смотрел…

Ашота точно ударило током. Он вздрогнул, выпрямился и вытянул широкую шею, похожую на кору дерева, задрал подбородок в великом внимании. О мастерской на Охте Ашот обмолвился случайно, в каком-то незначительном разговоре, где-то в кафе на Невском… У Ашота была золотая мечта — вновь заняться привычным обувным промыслом. Он и сам бы арендовал какое-нибудь затруханное обувное предприятие, но не мог, он — беженец, он проклятый человек, без прав, без прописки, живет с семьей в летней даче, за городом. Он не человек, он — птица. Даже своих, русских беженцев в России за людей не считают, что говорить о нем, Ашоте, армянине, для которого участковый — Бог и царь! Но Ашот готов все перетерпеть, лишь бы вновь Шить обувь, спокойно, в тепле. Не дело в его годы бегать по чужому городу, покупать-продавать то сахар, то муку, то кирпич, то цемент. Правда, заработок неплохой. И Балашов снимает небольшой процент за посредничество, вполне божеский процент, но не Ашота это дело. Его дело — туфли, сапоги, босоножки… А какие он шил дубянды — мужские туфли с мягким задником. Ах, какие он шил дубянды! Заказы присылали из Красноводска, из Улан-Удэ, из Москвы. А однажды — неудобно перед людьми, подумают, что Ашот хвастает, — пришло письмо из штата Калифорния, один армянин-эмигрант просил прислать дубянды мастера Ашота Савунца. Он и сообщил, что мэр в каком-то городе, кажется в Лос-Анджелесе, — армянин. И армяне там живут не хуже, чем евреи…

Ашот придержал дыхание, слушал, о чем говорил Чингиз. Надежда была, идея интересная. Только надо подождать три-четыре месяца, не больше, они сейчас займутся каким-то цехом в городе Выборге, если там все сложится удачно, можно будет подумать и о мастерской на Охте.

Балашов не скрывал раздражения. Он стучал ложкой по донышку тарелки и отщипывал мякоть от хлебного ломтя. Налил себе еще водки и, не чокаясь, опорожнил полстакана. Поставил на стол и выкрикнул куда-то за спину Чингиза:

— Ну, что стоишь? — Толстый живот Балашова тестом вывалился на край стола.

— Ничего, — ответил надтреснутый женский голос. — Жду. Или с собой заберете? Так и скажи. А то стою, жду.

Балашов приподнял бутылку, взболтнул, водки-то осталось всего ничего, на дне плескалась. Придвинул свой стакан, запрокинул бутылку и, полностью опорожнив, протянул поверх плеча Чингиза. Уборщица подхватила бутылку, сунула под сальный фартук и отошла, сгоняя тряпкой крошки с соседних столов.

— Когда я приехал в Ленинград, тоже ходил по дворам, собирал бутылки, — проговорил Ашот. — Всей семьей ходили. В день собирали на двадцать рублей, иногда больше.

— Ты что ж, приехал голый? — перебил Балашов. — Брат у меня тир откупил, а ты бутылки собирал?

— У брата одна история, у меня другая, — ответил Ашот. — Он из Баку убегал, я из Сумгаита.

Балашов слушал невнимательно, не терпелось узнать, с чем пожаловал Чингиз, а тут Ашот со своей жалостливой историей. Конечно, печально, но сколько можно? Пока не выдавит слезу, не успокоится.

— Ашот, — проговорил Балашов. — С тобой как на похоронах. И анекдот ты рассказал веселый, аж плакать охота: какой-то кретин вместо того, чтобы приласкать жену и любовницу, прячется на каком-то бульваре. Хватит, Ашот, сколько можно.

Ашот скис, брезгливо переворачивал вилкой пельмени, приглядываясь, с какой начать. Поднял свой стакан с водкой, понюхал и выпил, словно нырнул. Скривился. Что-то буркнул по-армянски.

— Не обижайся, Ашот, — проговорил Балашов. — Лучше послушаем Чингиза, а то он молчит — не ест, не пьет, только нас угощает. Что, Чингиз, меня к себе на работу взять решил? Сторожем?

Чингиз щелчком сбил с края стола несколько крошек, зачем-то поднял вилку, посмотрел сквозь гнутые алюминиевые пальцы на окно, залепленное снежной мутью.

— Хочу откупить у вас брокерское место на Московской бирже, Петр Игнатович, целиком, — произнес он. — Фифти-фифти меня не устраивает: я проворачиваю сделку, выкладываюсь, а получаю половину. Раньше это меня устраивало, теперь нет. Ну, как?

— Надо подумать, Чингиз. — Балашова и впрямь предложение застало врасплох.