Жауме Кабре - Голоса Памано

Заявив о своем согласии, я добавил, что для того, чтобы мне легче было выполнить свое обещание, я хочу приучить себя к мысли, что Вентурета был моим учеником или даже лучше — сыном. Бородатый мужчина с твердым, как уголь, взглядом, убедившись, что площадь пуста, покинул свой угол, подошел ко мне и положил руку на плечо. До этого мгновения я не замечал, что эти заскорузлые ладони были руками крестьянина, а вовсе не военного.

— Хорошая мысль, — сказал он. И добавил: — Ведь мне продолжать борьбу помогает как раз мысль о том, что, к нашему с женой несчастью, Вентурета был моим старшим сыном.

Он исчез так же бесшумно, как и появился, словно его поглотила темнота. И в этот момент у меня возникло твердое убеждение, что я никогда в жизни не предам нашего общего дела; в этот самый момент я превратился в настоящего невидимого маки, как ни в чем не бывало продолжавшего выпивать ежедневную рюмочку анисовой водки с Валенти; и именно в этот момент, Роза, я окончательно осознал, что значит испытывать любовь к человеку, который ненавидит меня… И еще тогда я понял много всего, чего тебе, доченька моя, наверное, никогда не понять, хотя иногда мне кажется, что я смогу найти нужные слова. А может, и нет.

На следующий день я узнал, что крупный отряд маки взорвал мост Остал-Ноу. Это и было доказательство, которое обещал мне предоставить Вентура; генерала Юсте чуть удар не хватил от охватившей его злобной ярости. В тот день никто даже не вспомнил о сеансе живописи.

Пусть тебя не удивляют эти школьные тетрадки. Это единственное, что у меня оказалось под рукой. Это новые тетради Селии Эспландиу, одной из сестер Жоана Вентуреты из дома Вентура, которая после рождественских каникул так и не вернулась в школу и до смерти ненавидит меня.

Ориол погасил свет в классе, в темноте отодвинул доску и положил тетрадки сестренки Вентуреты в коробку из-под сигар. Вся правда о его жизни внутри этой коробки.

Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль.

— Что?

— Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль.

Марсел сел в кресло со стаканом виски в руке и погрузился в задумчивость, словно это имя навеяло ему воспоминания о каких-то моментах его жизни. В огромной гостиной квартиры в Педральбесе, где он проживал с первого года обучения на юридическом факультете, когда не находился в Торене, внезапно воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов, благородным и изысканным звуком, порождаемым более солидным механизмом и более экзотическим деревянным обрамлением, чем в доме Грават в Торене. Да и тиканье было более размеренным, ибо для столь значительных часов время течет гораздо неспешнее.

— Кто это?

— Младшая дочь семейства Сентельес-Англезола из дома Виладрау, что возле дома Дилмес. Вспомнил?

— Ах да. И когда, ты говоришь, она собирается прийти?

— Сегодня вечером.

— Передай ей от меня привет. Я не могу остаться.

— Нет. Ты останешься дома.

— Говорю же тебе, я не могу, мама!

Сеньора Элизенда Вилабру встала и вышла на балкон. Глядя на Барселону, на нагромождение домов и улиц, по которым суетливо передвигались казавшиеся крохотными точками люди, влачащие на спине свои неведомые жизни, она очень тихо, с бесконечной усталостью в голосе произнесла нет, ты останешься, и останешься ради нее.

Марсел отпил глоток виски. Никогда в жизни ему не приходило в голову, что он может противиться желаниям матери. По крайней мере, открыто. Нужны были поистине партизанские ухищрения, чтобы хоть как-то противостоять ее святейшей воле. И нередко у него ничего не получалось и приходилось смириться. На этот раз он попытался вывернуться.

— Ты что же, собираешься меня на ней женить? — В очередной глоток виски он вложил весь сарказм, на какой только был способен.

Элизенда повернулась к сыну. Размеренное тиканье часов. Неожиданный крик какого-то парня, нарушивший спокойствие изысканной улицы. Где-то вдалеке — завывание сирены «скорой помощи», перевозившей чью-то полуразбитую жизнь. Далекий и отстраненный, словно нарядный занавес в театре, пульсирующий город.

— Я хочу, чтобы вы познакомились.

— Но у меня есть невеста.

— Ах так? — Она сумела придать своему голосу убийственную иронию. — Вот оно что. Первый раз слышу.

Еще до обеда Марсел вынужден был признать, что нет, по правде говоря, это не невеста, а подруга.

— Ну, таких подруг у тебя хоть пруд пруди.

— И что в этом плохого?

— Да ничего. Но в какой-то момент надо уметь поставить точку и начать с новой строки. Ты не можешь оставаться всю жизнь подростком. Тебе уже двадцать шесть лет.