Жауме Кабре - Голоса Памано

— Но я могу еще раз попытаться…

— Ты сиди тихонько и следи за ним, — настойчиво повторил гость после паузы. — И пока он жив, выуживай из него всю информацию, какую только сможешь.

Рисковать жизнью — совсем не самое трудное, доченька, нет: когда ты знаешь, что ее утрата — это максимум, что с тобой может случиться, твой страх, нет, он не исчезает, но отходит на второй план. Именно это или нечто подобное сказала мне твоя мать незадолго до того, как бросить меня. Несколько дней я гордо существовал в своей новой реальности: я переставал быть тем мерзким трусом, каким был прежде. Так вот, рисковать жизнью — совсем не самое трудное: гораздо больше душевных страданий причиняет страх перед болью, перед пыткой. Но есть кое-что и похуже: объявить себя перед всем миром фашистом. Потому что спустя два дня после визита партизана я поклялся Валенти Тарге, что готов расправиться со всеми в мире маки, и поинтересовался, почему это у меня до сих пор нет фалангистской формы. Эффект от действий маки поверг Валенти в шок: прямо под носом у регулярной армии был взорван мост Остал-Ноу, расположенный на дороге в Риалб. Партизаны еще никогда не действовали так глубоко на юге, и это привело военных и фалангистов в ярость. С этого дня Валенти безоговорочно считает меня одним из своих, потому что, ко всему прочему, уже на следующий день после партизанской атаки он сделал мой официальный снимок в униформе, который был опубликован в газете. Теперь я понимаю, что есть и более жестокая вещь, чем слыть фашистом в глазах всей деревни, — это быть фашистом в твоих глазах, доченька моя. И в твоих, Роза.

— Из соображений безопасности разъяснения будут даны, только когда все завершится.

— Но речь идет о моей жене.

— Нет. Это невозможно. Кроме того, вы ведь уже не живете вместе.

— В таком случае я отказываюсь сотрудничать с вами.

Тогда мужчина вытащил пистолет и невозмутимым тоном заявил в таком случае у меня есть приказ ликвидировать тебя прямо на месте.

— Вы превратили мою жизнь в ад.

— Представь себе ад, в котором живет, например, мать Вентуреты. Или Тонья из дома Миссерет. Или семьи тысяч бойцов, ушедших в маки. Поставь себя на их место.

Я попытался привести в качестве аргумента тот факт, что война закончилась несколько лет назад, но он ответил, что Европа в огне, нацисты еще не побеждены, да и у нас многие люди сражаются на войне. Что ты решил? Ориол молчал около четверти часа, делая вид, что проверяет домашнее задание, а мрачный мужчина невозмутимо наблюдал за ним из своего угла, надежно скрывавшего его от случайных взоров. В голове у Ориола бродили мысли о Страстях Христовых, Крестном пути и Распятии, и взмолился он: Господи, да минует меня чаша сия; и возопил он: Или, Или! Лама савахвани? Незнакомец же спокойно занимался дележом его одежды, бросая жребий в своем углу, наблюдая за его агонией и ожидая, пока он примет решение.

Я принял предложение, потому что у меня не было иного выхода и потому что в глубине души я все же надеялся, что впоследствии я смогу отречься. Нечто похожее на стыд, желание сохранить остатки достоинства помогли мне искренне произнести хорошо, я согласен, но я не смогу жить так, как живу сейчас, не имея возможности рассказать обо всем жене.

— Ну хорошо, мы постараемся что-нибудь предпринять, — туманно сказал он. А потом более энергично: — Спасибо, товарищ.

— Не называй меня товарищем. Все зовут меня товарищем. Фалангисты называют меня товарищем, хотя официально я не состою в их партии; на фотографии в газете я назван товарищ Фонтельес. Я не хочу, чтобы вы называли меня товарищем. Я Ориол Фонтельес.

— Хорошо-хорошо. А меня зовут лейтенант Марко.

Вот так-то, доченька. За прошедшие недели многое изменилось как внутри меня, так и во внешнем мире. Я вступил в Фалангу, Валенти общается со мной на равных и говорит, что гордится мной, а я между тем со всей возможной осторожностью готовлю новое покушение на него. И ты знаешь, я сам по-настоящему горд собой, хоть и живу с непреходящим страхом внутри. Знаю, что когда я пишу тебе это письмо, то нарушаю все нормы, все приказы, которые мне были даны. Но я не хочу, чтобы, если меня убьют, ты считала меня трусом. Ты прочтешь эти строки лишь в случае моей смерти и если твоя мать вспомнит о нашем тайнике: в свое время я сказал ей, что когда-нибудь она обнаружит там сокровище. Если же все сложится удачно, доченька, то я лично, с твоего позволения, расскажу вам с Розой, коли она захочет выслушать, правду об истории, которую мы сейчас проживаем.