Жауме Кабре - Голоса Памано

Она подобрала обрывки письма и бросила их в раскаленные угли плиты, навсегда уничтожив таким образом последнюю память об этой ужасной женщине, которая больше не сможет причинить вреда ее девчушке и не осквернит памяти бедного Жозепа и несчастного сеньора Анселма.

— Что ты делаешь?

— Завариваю липовый цвет, — ответила служанка. — Хочешь чашечку?

Элизенда так никогда и не узнала, что в тот вечер чай был заварен на последних новостях о рассеявшемся, словно пепел, образе ее матери.

Он провел бессонную ночь в школе, ожидая прихода сеньора Тарги в сопровождении взвода фалангистов. Будут громко колотить в дверь? Или выбьют стекла в классе? Нет, скорее всего, молча ворвутся в помещение, наугад стреляя в темноту. Часы той ночи текли с ужасной медлительностью. Однако даже к тому времени, когда ледяное солнце восставало ото сна над перевалом Канто, никто так и не потревожил покой школы и убежище изгоя Ориола Фонтельеса, бывшего труса и недавнего героя-неудачника, проигравшего битву.

Сеньор Валенти явился в школу в середине дня, когда дети отправились на обед. Живой и здоровый. Без единой дырочки в затылке. Со своей вечной, словно прилепившейся к губе папироской и с еще более ледяным, чем всегда, прозрачно-голубым водянистым взглядом, который насквозь пробуравливал все, на что падал, и Ориол спросил себя ну что, меня сразу на месте ликвидируют или устроят судилище. Он ведь вполне способен казнить меня публично, на площади. Хотя нет, конечно, возле террас Себастья. Я буду номером восемнадцать.

Тарга молча вошел в класс и несколько секунд внимательно смотрел на Ориола, словно говоря «и ты, Брут». Потом вытащил руку из кармана и ткнул пальцем в грудь учителя.

— Сегодня у нас сеанс позирования, я хочу увидеть законченный портрет.

— Но…

— В шесть.

И больше ничего. Никакого упоминания о случившемся. Сеанс живописи. Никакого знаешь, что со мной вчера произошло. Ничего. С этого момента Ориол не осмеливался взглянуть ему в глаза. Клянусь, я целился ему в затылок, подумал он в качестве оправдания.

В привычный час рюмочки после обеда Ориол послушно, как делал это каждый день, уселся за стол сеньора алькальда, и тот спросил его как бы невзначай где ты вчера был?

— В Лериде. Почему вы спрашиваете?

— К шлюхам ходил?

— Ну… — Он подождал, пока Модест их обслужит, и, когда тот отошел от стола, тихо произнес ну да, к шлюхам.

Тогда Валенти Тарга, словно только и ждал этого ответа, одним глотком осушил рюмку и встал. Потом вышел из кафе, не произнеся ни слова, будто его с неодолимой силой влекли какие-то неотвязные мысли. И Ориол вдруг особенно остро ощутил свою полную беспомощность.

Тина услышала, как сладко зевает Доктор Живаго, и вновь позавидовала ему, потому что когда он зевал, то думал только о своем зевке, а после — о том, что надо облизать усы, и больше ни о чем; она же, напротив, даже сейчас, когда переносила в файл пассаж о кульминационном моменте крестного пути Ориола Фонтельеса, крестном пути, который привел его к распятию, думала о Докторе Живаго, о своей зависти к его благостному существованию, о Жорди, предавшем все ее иллюзии, ты что же, уже не помнишь о том, как мы поцеловались возле Тэзе, нет? А нашу клятву верности, нет? Неужели не помнишь, Жорди? И ту клятву в вечной верности, что ты дал в поезде на пути в Париж? И еще она думала о том, что сейчас делает Арнау. Боже мой, только бы он не закатывал все время глаза, только бы не говорил этим неестественным, литургическим, ритуальным, насквозь фальшивым голосом, только бы он оставался ее добрым славным мальчиком, аминь. Когда последний ученик вышел из класса, Ориол тщательно стер все с доски, поворошил золу в печке и пошел в туалет, чтобы смыть с рук налипший за день мел. Вода, почти такая же заледеневшая, как его душа, вызвала нестерпимую боль в ладонях, однако он какое-то время еще держал их под струей, чтобы остатки мела полностью размягчились и не оставили трещинок на коже. Медленно и энергично растирая руки грязным полотенцем, он растерянно созерцал свой взгляд в грязном зеркале, потому что не знал, что ему делать — то ли ждать карательного отряда, то ли броситься на поиски Розы, где бы она сейчас ни находилась: встать перед ней на колени и сказать я попытался убить его ради тебя и в память о Вентурете, я хочу, чтобы ты знала, что я избавился от шкуры труса; но я умираю от страха, любимая, и мне необходимо видеть тебя. А заодно познакомиться со своей доченькой, дочерью человека, который был трусом, но теперь перестал быть им. Вытерев руки, он вернулся в класс и, хотя помещение уже погрузилось в темноту, ощутил присутствие постороннего человека. Он застыл посреди класса, пытаясь отличить призраки от теней. Снаружи, на улице, уже было совсем темно и мрачно, а здесь, внутри, еще ощущался запах детских тел. Но в то же время сюда проник и какой-то иной, незнакомый, пропитанный лесными ароматами запах, а также темный как уголь взгляд.