Жауме Кабре - Голоса Памано

В Торене было тихо; разве что можно было услышать редкое мычание коровы, внезапный плач ребенка, поскрипывание усталых колес повозки, возвращающейся на закате с полей, да астматическое дыхание Элвиры Льюис, сидящей на первой парте и добросовестно выполняющей умножение на число девять со спокойствием девочки, которая даже не догадывается о том, что на этом свете ей осталось жить совсем немного, и отважно взирает на мир своими отчаянными глазищами: они-то, в отличие от своей хозяйки, прекрасно осознавали, что это неправда, будто в жизни хватит времени на все. А вот на барселонской улице Фонтанелья Ориол слышал настойчивый велосипедный звонок, хриплый кашель грузовика, извергающего клубы ядовитого дыма, скрип троллейбусных дверей, что с веселым хлопком открывались и закрывались перед ним, и властный свист городского полицейского, который возле площади Каталонии регулировал передвижение вереницы такси с сиплыми моторами. Делая вид, что ждет своего троллейбуса, он ни на мгновение не отрывал взгляда от дверей магазина, одновременно украдкой осматриваясь по сторонам, чтобы вовремя заметить, если кто-то вдруг надумает следить за ним и поймет, что он, в свою очередь, кого-то преследует. Когда Валенти Тарга вышел из лавки, засовывая в карман какой-то пакетик, посмотрел направо и налево, словно опасаясь засады или (о ужас!) ища взглядом его, Ориола, а может быть, попросту привычно взглянув направо и налево, учитель начал движение по противоположному тротуару, на несколько шагов отставая от Тарги, но потом, боясь упустить его, стремительно пересек улицу, увернувшись от нескольких медленно двигавшихся такси. Нахлобучил на голову шляпу и пристроился за своей будущей жертвой. Прошел мимо чахоточного мотоцикла, на котором совершил нескончаемый, леденящий тело и душу ночной переезд из Торены, намеренно отводя от него взгляд, словно желая убедить воображаемого соглядатая, что он не имеет никакого отношения ни к изобличающей его машине, ни к безумному плану, который пришел ему в голову в тот момент, когда во время перерыва в сеансе он предложил Валенти продолжить работу над портретом в приходившийся на понедельник праздничный день, но тот отказался, сославшись на то, что в понедельник он поедет в Барселону (тут он перешел на шепот, словно кто-то мог их подслушать) повидаться с очаровательным цветочным Букетиком, который вскружил мне голову. Стоя перед холстом, Валенти Тарга рассеянно покачивал головой, устремив взгляд куда-то вдаль, словно его совсем не заботил результат работы художника: видимо, он полностью был поглощен мыслями о пленительном Букетике.

— И тебе следовало бы заняться тем же, — спустя несколько минут заключил он, указывая на сердце. — Она смылась? Так развлекайся, найди себе самку, которая сведет тебя с ума.

— Возможно, вы правы, — ответил Ориол, берясь за кисть, чтобы хорошенько обдумать ситуацию. — Почему бы вам не сесть за стол и не попозировать мне еще немного?

Выписывая складки доблестной синей рубашки, он подумал, что в понедельник Тарга наверняка поедет в Барселону один, поскольку свидетели ему не нужны, и никто не знает, что он проведет целый день в пути, чтобы вволю порезвиться со своим барселонским цветочком. Вот тогда-то Ориол и стал уже всерьез замышлять свое рискованное предприятие, потея от страха и восторга от своих смелых мыслей.

До поздней ночи, вспоминая блеск в глазах Валенти, он раздумывал, как все организовать. Весьма вероятно, что алькальд расслабится и утратит бдительность. По крайней мере, при нем не будет этого типа с кудрявыми волосами или того, с тонкими усиками, что ходят за ним как приклеенные. Откровенно говоря, а я уже сказал тебе, доченька, что хочу быть в этом своем послании максимально искренним, у меня не умещалось в голове, что этот человек готов провести несколько часов в дороге ради… ради того, чтобы повидаться с какой-то там женщиной. Не истолковывай мои слова превратно, но дело в том, что я провел много бессонных ночей, думая о Вентурете, о молчаливом взгляде его матери, о немом упреке половины деревни, о совершенно ненужном мне одобрении некоторых ее обитателей, о всеобщем страхе и особенно о презрении твоей матери и, очевидно, твоем, доченька моя, которую я не знаю, потому что был трусом… Делая последние мазки, передающие складки на синей рубашке фалангиста, потрясенный оказавшимся таким простым открытием, я отчетливо осознал, что единственный способ не быть трусом — это думать о смерти как об обычном переходе в иную реальность. Не то чтобы это делает нас храбрецами, но, несомненно, помогает. И я разработал идеальный план. Ну, во всяком случае, тогда он показался мне идеальным.