Жауме Кабре - Голоса Памано

— Мы можем поговорить у вас дома?

— Но о чем речь?

— Это важно.

— Но все-таки о чем речь?

Жорди попал в аварию. Арнау сорвался в пропасть во время молитвы; Юрий Андреевич забрался на дерево и не может спуститься. Нет, ради бога…

— Об Ориоле Фонтельесе.

— Что?

— Об Ориоле Фонтельесе. Так мы можем подняться?

— Нет. Что вы хотите?

— У меня есть сведения, что вы обладаете документацией, которая вам не принадлежит, и…

— Я? А можно узнать, откуда вам это известно?

— …И я предлагаю вам свои услуги, чтобы доставить ее по адресу.

— А вы знаете, кому она адресована?

— Да. Его дочери.

— Но мне сказали, что у него не было дочери.

— Я могу взглянуть на бумаги?

Тина направилась к подъезду. В дверях она обернулась к мужчине с замерзшим лицом, который следовал за ней.

— Нет. И передайте сеньоре Элизенде, чтобы она не беспокоилась, потому что я никогда не отдам ей бумаги.

— О какой сеньоре вы говорите?

— Прощайте, всего хорошего.

Тина вошла в дом и закрыла подъезд на ключ прямо перед носом у незнакомца. Потом, охваченная тревогой, поднялась по лестнице. Войдя в квартиру, наглухо заперла дверь и посмотрела на Юрия, который расслабленно медитировал, развалившись в кресле Жорди. Хотя она испытывала сильный голод, поскольку не успела пообедать, она все же прошла к компьютеру с твердым намерением закончить работу по копированию текста из тетрадей Ориола, поскольку вдруг четко осознала, что неизвестно как и почему, но с этого момента ей следует действовать в высшей степени осмотрительно. Не оглядываясь назад, она спиной почувствовала, что Доктор Живаго, чьи усилия по достижению полной релаксации были прерваны ее появлением, сладко, как умел только он, зевнул, и позавидовала ему.

Он принял это решение во время второго сеанса позирования. Алькальд Тарга, сидя за столом, пристально смотрел на художника, будто пытаясь разгадать все его тайны; суровое выражение его лица и ледяные голубые глаза навевали тоску.

— Все великие люди предпочитали портреты маслом фотографиям, — изрек он.

— Да.

— У тебя он должен получиться лучше, чем портрет сеньоры Вилабру, — вновь изрек он.

— Ни один портрет не похож на другой. Не шевелитесь.

— Кто ты такой, чтобы мне приказывать?

Ориол бросил кисть в банку со скипидаром, вытер тряпкой руки и тяжело вздохнул. С раздражением, которого он сам от себя не ожидал, сказал здесь распоряжаюсь я, и, если вам что-то не нравится, ищите другого художника. Это был необходимый шаг. Если бы он этого не сказал, то было бы невозможно представить себе все остальное.

Молчание. Некоторая оторопь в глазах Валенти Тарги. У него даже вырвался робкий смешок, после которого он сменил положение тела; преодолев возникшее напряжение, он сказал ты прав, товарищ, ты прав. Это все равно что на приеме у врача. И соединил запястья, давая понять, что он в плену у художника. А он всего лишь великий человек.

Вот тогда-то у Ориола и возникла эта идея, как логическое следствие его первого акта неповиновения. Он думал о Вентурете — это само собой разумеется, — но еще о Розе и об их дочери, которую он никогда не увидит. И о матери Вентуреты, с которой он в полдень столкнулся на улице. На самом деле он натолкнулся на взгляд этой женщины — взгляд, полный потерянности и презрения, будто вопрошающий ну почему, учитель, ты оказался таким подлым. И когда он уже собирался сказать ей все было не так, как говорят, я не имею к этому никакого отношения, она бросила ведро, которое несла в руках, прямо посреди улицы и пошла по направлению к дому, содрогаясь всем телом от нестерпимого горя, и в это мгновение Ориол ощутил себя полным ничтожеством, причем до такой степени, что терзавший его прежде страх оказался раздавленным гораздо более сокрушительными чувствами. И вот теперь, стоя перед всесильным начальником, который вдруг безропотно подчинился ему, он отчетливо осознал, что если человек овладевает ситуацией, если становится хозяином положения… Что если он будет в состоянии крепко держать вожжи в своих руках, то бояться нечего. Или почти нечего. Он снисходительно улыбнулся в ответ на смешок алькальда и вновь взял в руки кисть. Но это уже был другой Ориол. Он тут же заметил это по уверенным мазкам, которыми обозначил пять фалангистских стрел на кармане синей рубашки Тарги. Итак, все сводится к тому, чтобы взять инициативу в свои руки. Так, по крайней мере, мне кажется. Ну хорошо, так я предполагаю. И не думать о смерти.