Хантер Томпсон - Ромовый дневник

Я обернулся к Сале:

– Сколько стоит отсюда до Мехико?

Он пожал плечами и отхлебнул рому.

– Слишком много, – последовал ответ. – А что? Решил свалить?

Я кивнул.

– Да вот подумываю.

Шено вскинула голову; лицо вдруг посерьезнело.

– Пол, вам понравится Мехико.

– Да ты-то откуда все знаешь? – резко отреагировал Йимон.

Она смерила его взглядом, затем уткнулась в свой стакан.

– Вот-вот, – съязвил он. – Давай соси это пойло, еще не нажралась…

– Заткнись! – взвизгнула она, вскакивая на ноги. – Оставь меня в покое, ты, проклятый напыщенный дурак!

Его рука взметнулась так быстро, что я почти не уловил движения; последовал шлепок, когда тыльная часть кисти угодила ей по лицу. Жест был почти что небрежный – ни гнева, ни усилия, – и к тому моменту, когда я понял, что произошло, он уже успел откинуться в шезлонге, бесстрастно наблюдая за тем, как она разразилась слезами. С минуту все молчали, потом Йимон велел ей идти в дом.

– Давай топай. Спать ложись.

Шено перестала плакать, отняла руку от щеки.

– Будь ты проклят, – всхлипнула она.

– Иди-иди.

Она еще с минуту сверлила его взглядом, затем повернулась и скрылась в доме. Мы услышали скрип пружин, когда она упала на раскладушку, после этого всхлипы продолжились.

Йимон поднялся.

– Ладно, – негромко сказал он. – Извините за сцену. – Он задумчиво покивал, глядя на домик. – Пожалуй, я с вами в город съезжу. Что там у нас сегодня?

Сала, очевидно расстроенный, пожал плечами.

– Да ничего, – сказал он. – Хотя я бы поел.

Йимон повернулся к двери.

– Обождите-ка. Пойду оденусь.

Когда он скрылся в доме, Сала посмотрел на меня и печально покачал головой.

– Йимон ее за рабыню держит, – прошептал он. – Жди беды.

Я смотрел в море, на тонущее солнце.

Из домика доносились звуки шагов, но ни одного голоса. Вышел Йимон в светло-коричневом костюме с небрежно повязанным галстуком, закрыл дверь и запер ее снаружи.

– Чтоб не шлялась по ночам, – объяснил он. – Если вообще не отрубится сейчас.

Изнутри раздался взрыв рыданий. Йимон беспомощно развел руками и бросил пиджак в машину.

– Я возьму скутер, чтоб было потом на чем вернуться.

Мы задним ходом выбрались на дорогу и пропустили его вперед. Мотороллер напоминал одну из тех штук, которые сбрасывали на парашютах за линию фронта во Второй мировой: голая рама, окрашенная красной краской, наполовину изъеденной ржавчиной; под сиденьем размещался небольшой мотор, громыхавший под стать многоствольному пулемету Гатлинга. Покрышки успели облысеть до блеска.

Мы следовали за ним по пятам и даже чуть не раздавили пару раз, когда он увязал в песке. Йимон держал высокую скорость, так что нам приходилось нелегко, да еще машина грозила развалиться по такой дороге. Когда проезжали туземную деревушку, на обочину выбежали голые детишки, размахивая руками. Йимон махал в ответ, широченно улыбался, а напоследок приложил к виску руку, отдавая честь в облаке пыли.

На перекрестке с асфальтированной дорогой остановились, и Йимон предложил отправиться в одно знакомое ему местечко, до которого было где-то с милю. «Вполне нормальная еда и дешевая выпивка, – сказал он. – Да к тому же они мне в кредит поверят».

Мы проследовали за ним до указателя «CASA CABRONES» [22] «Таверна «Козлы» ( исп .). . Стрелка смотрела на грунтовку, уходившую в сторону пляжа. Дорога вела сквозь пальмовую рощу и заканчивалась небольшой парковкой возле жалкой забегаловки со столиками во дворе и музыкальным автоматом возле стойки бара. Если забыть про пальмы и пуэрториканскую клиентуру, она смахивала на третьесортный ресторанчик где-нибудь на американском Среднем Западе. Гирлянда синих фонарей протянулась между двумя столбами с обеих сторон патио; каждые тридцать секунд или вроде того небо рассекал желтый нож прожектора с аэропортовой вышки, примерно в миле от нас.

Я обратил внимание, что единственные гринго в этом кабачке – мы. Все остальные были местные. Они сильно шумели, пели и орали на пару с музыкальным автоматом, однако выглядели при этом усталыми и мрачными. И дело не в ритмической печали мексиканской музыки, а в ревущей пустоте звука, который я не встречал нигде, кроме Пуэрто-Рико: сочетание скулящего стона с угрюмым топотом на фоне увязших в отчаянии голосов.

Это было дико грустно – я не про саму музыку, а про тот факт, что на лучшее их не хватало. Звучали по большей части местные версии американского рок-н-ролла, потерявшего всю свою энергию. Одну из них я узнал: «Мейбеллин». Оригинальный сингл был шлягером, когда я еще ходил в старшие классы. Хорошо помню ее яркий, колоритный стиль… пуэрториканцы превратили ритмичную композицию в повторяющийся погребальный плач, столь же изнуренный и безнадежный, как и лица мужчин, что сейчас выли в одинокой закусочной-развалюхе. Хотя эти типы ни в коем случае не были музыкантами, у меня создалось впечатление, что они пели на публику и в любой момент могли умолкнуть и пустить шляпу по кругу, после чего прикончили бы свою выпивку и тихо растворились в ночи, как клоунская труппа в конце представления, где никто не рассмеялся.