Юрий Рытхэу - Чукотский анекдот

— Пьешь?

— Как все.

— Что значит, как все? Уходишь в запой? Сколько дней это продолжается?

— Пока не кончится водка.

— Нет, ты мне отвечай точно: неделя, две, три?

— Самое большое — неделя…

Свое заключение военный психиатр заклеил в большой конверт из коричневой бумаги и, вручая его, строго сказал:

— Ни в коем случае не вскрывать!

Но все эти медицинские осмотры были только началом. Предстояло еще получить заграничный паспорт. Антонина несколько дней заполняла анкеты, потом бегала к Василию Доджиеву фотографироваться. Выяснилось, что Антонина вообще незаконно живет в заливе Кытрын, так как у нее не было соответствующей прописки.

В один из дней она добилась приема и администрации района. За столом вальяжно расположился бывший главный ассенизатор района Франтов. Теперь в его лице сосредоточилась вся власть, которая раньше делилась между районным комитетом коммунистической партии и исполнительным комитетом Советов депутатов грудящихся. Антонина и раньше не особо разбиралась в двух главных ветвях Советской власти, но тут она была в полной растерянности. И вдруг она вспомнила:

— Я же была в Америке!

— Когда? — удивился Франтов.

— С ансамблем, — напомнила Тамирак.

— Ах, это! — слабо махнул рукой Франтов. — То была групповая поездка. И документы оформлялись списком. А ты едешь индивидуально, по частному приглашению. Поэтому такая процедура. — Франтов посмотрел на часы. — И вообще, я спешу, у моей дочери сегодня день рождения…

— Поздравляю, — машинально произнесла Антонина и вышла из кабинета.

Зима уже пришла в залив Кытрын. Море еще оставалось свободным ото льда, но галька была мерзлой и скользкой. Угля завезли мало, и зима грозила быть холодной, особенно для тех, кто отапливался от центральной котельной. Танкер вообще не пришел. Электричество давали только с наступлением темноты. Пользовались керосиновыми лампами, свечами. Многие вспомнили жирники и мастерили их из жестяных банок. Огромное здание Дома культуры, частично облицованное местным мрамором, погруженное во тьму, напоминало прибрежную скалу.

В местном магазинчике из продуктов оказался только свежеиспеченный хлеб и маргарин «Рама», который настойчиво рекламировали по телевидению вместе с памперсами, прокладками и средствами от перхоти. Полки были пусты. Большой универмаг, расположенный на площади, вообще закрыли за отсутствием товара. Уличное освещение давно выключили, и в тусклом лунном свете тонули дома с редкими освещенными окнами.

Многие деревянные двухэтажные дома стояли с заколоченными окнами, рядом валялись оборванные провода, лежал мусор, и уже сверкали льдом канализационные лужи.

Все это навевало такую тоску, что хотелось завыть волком, напиться и впасть в сладкое забытье.

В своей каморке Антонина зажгла изготовленный умелыми руками Василия Доджиева жирник и уселась на кровать. Она впервые столкнулась с невидимой силой бюрократии, бумажной стены, оказавшейся куда прочнее скалистых утесов, и для ее штурма требовались большие силы. Каждый чиновник ссылался на соответствующую бумагу, инструкцию, при этом он нередко выражал сочувствие и даже участие. Но от всего этого несло такой фальшью, что Антонина едва сдерживала приступы тошноты.

Только слепой и наивный мог не почувствовать сильной руки так называемых органов. Антонине все же доставили письмо от Роберта Карпентера, в котором не было ничего особенного, кроме сожаления о несостоявшейся встрече, надежды на будущие встречи, пожеланий здоровья и только в конце было: «Не забывай меня».

Антонина часто доставала уже изрядно помятый листок и перечитывала старательно выведенные русские слова. И, хотя в письме не было ни одной грамматической ошибки, улавливался какой-то акцент, что-то такое неосязаемое, свидетельствующее о том, что письмо написано человеком, для которого этот язык не родной.

Но, даже собрав все нужные документы в папку и отослав пакет в Въэн, откуда они направлялись в Москву, где должны были выписать заграничный паспорт, Антонина не была уверена, что все будет хорошо. Она сделала со своей стороны все, что могла. Остальное — дело государства, государственных учреждений, этих неприступных скал бюрократии.

Роберт появился неожиданно. Он возник на пороге каморки, когда Антонина уже собиралась прилечь отдохнуть перед ночным дежурством.

— Принимай гостя, Тоня! — услышала она нарочито сладкий голос Франтова. В комнатке, кроме Роберта, Франтова и Антонины едва поместились Миша Меленский и незнакомая, довольно молодая женщина.