Юрий Рытхэу - Чукотский анекдот

Именно таким чаем с похмелья лечился отчим, учитель Ямрон. Правда, местные женщины тогда мало собирали дикорастущие растения. В районный центр вдоволь привозили овощей: морковь, лук, чеснок, болгарские овощные консервы. А вот в эту осень тундра пестрела цветными платками: так женщины, закрываясь от комаров, собирали ягоды, зелень, грибы. Ягоды и грибы охотно брали тангитаны, варили варенье из шикши, морошки, солили и сушили грибы. Местные жители квасили юнэу и кукунэт в бочках. Вспомнили и о копальхене. В Пинакуле вырыли новые мясохранилища и заложили в них кымгыты — огромные рулеты из целиком снятой моржовой кожи с салом и мясом. Вот только рыбу не стали заготавливать впрок: среди чукчей и эскимосов, охотников на крупного морского зверя, рыба считалась несерьезной пищей. Ее еще можно было съесть в свежем виде, а вяленая, по их мнению, годилась только на корм собакам. Но вот тангитаны почему-то очень любили юколу как закуску к пиву.

Самые тяжкие и гнетущие часы похмельного утра текли медленно, тягуче, стрелки часов словно замерли на одном месте. Антонина всегда оставляла себе достаточно алкоголя, чтобы взбодрить себя утром. А потом, между рабочими делами, она ухитрялась либо доставать чистый медицинский спирт, либо посылала кого-нибудь в магазин, благо спиртное в Кытрыне продавалось в огромном количестве: от китайской водки, от которой человек шалел после первого глотка, до поддельного французского коньяка, цена которого не превышала цену бутылки обыкновенной водки.

Антонина боялась трезветь. Потому что с трезвостью приходили мысли о Роберте Карпентере, возникал в памяти его облик, лицо, обрамленное небольшой рыжей бородкой, в ушах начинал звучать его чуть глуховатый голос. Вспоминались все неправильно сказанные им русские слова, от чего его речь только обретала свою неповторимость.

У Юрия Анока есть стихотворение:

Корабль большой мечты Антонины Тамирак прошел мимо, мелькнув на горизонте светлым дымком. Сейчас нет пароходов с угольными топками, все они оснащены дизелями, а то и атомными двигателями, как ледоколы. Поэтому дымы у них зыбкие, еле различимые, быстро угасающие в дали морского горизонта.

Почему так получается в ее жизни, что все прекрасное, настоящее — проходит мимо? Сколько она прочитала книг о любви. Какое прекрасное чувство, сравнимое только с букетом настоящих цветов! Антонина наслаждалась описаниями чувственных переживаний героинь из книг и кинофильмов, мысленно и мечтательно влюблялась в красивых, нежных мужчин, которые буквально носили на руках своих любимых женщин. В своей собственной жизни нежных слов она почти и не слышала. Любовь сводилась к соитию в постели. Если и были какие-то слабые признаки проявления нежности со стороны очередного мужчины, то это случалось чаще всего перед тем, как достигалась главная цель — постель. Да, и правду сказать, если бы кто-нибудь из них заговорил словами из книг или стихами, Антонина сочла бы его сошедшим с ума. И у нее самой не повернулся бы язык произнести слова любви и нежности даже к своему первому мужчине, который, прежде чем приступить к своему делу, долго пыхтел и невероятно обильно потел. Скорее всего, как подозревала Антонина, тот сорт любви существовал в другом, тангитанском мире и изначально не был присущ ее соплеменникам. Она знала, что отчим, учитель Василий Иванович Ямрон обожал и по-своему любил маму. Но ни разу за все годы совместной жизни не произнес ни одного нежного слова, не сказал «люблю». Единственное, что Антонина иногда слышала от отчима по отношению к матери, было признание: я ее боюсь. И впрямь, мама отличалась суровым и требовательным характером и терпеть не могла возражении и критики в свой адрес.

Антонина чувствовала, что пора уже выходить из этого состояния. Оно так мучительно, больно, чревато такими внутренними переживаниями, чувством непоправимой вины, собственной никчемности, что вынести все это стоило огромных сил. Именно в таком состоянии уходили из жизни многие ее соплеменники. Способные справиться с неимоверными физическими усилиями, умеющие переносить страдания от холода и голода, стоять лицом к лицу с разъяренным зверем, бороться с бурным морем, ледяными торосами, чукчи и эскимосы не могли противостоять душевным мукам и чувствам глубокого раскаяния. Покинуть навсегда ставший чужим и душевно холодным мир представлялось им наилучшим выходом. Часто они брали в другую жизнь своих близких — жен и детей. Тангитанские начальники и психиатры ломали головы над этим необъяснимым феноменом, но, кроме рассуждений об особом метаболизме коренных северян и несимметричности больших полушарий их головного мозга, ничего утешительного не могли предложить.