Дэниел Уоллес - Арбузный король

Однако вышло так, что я не умер и вместо этого начал учиться читать. Люси узнала о моей неграмотности случайно, когда однажды оставила мне записку. Накануне я виделся с ней в «Антрекоте» и сказал, что приду стричь ее газон, а когда пришел, ее не оказалось дома, зато меня ждала приколотая к двери записка. Я догадался, что она адресована мне, потому что разобрал свое имя, написанное вверху большими буквами. Но буквы помельче были для меня как темный лес: я не мог понять составленные из них слова. Я долго сидел на веранде, вертя в руках листок бумаги, словно надеялся на озарение, но оно меня так и не посетило. Тогда я начал строить догадки, я до предела напрягал мозги и наконец решил, что Люси просит меня сделать еще какую-то работу помимо стрижки газона, который и без того был в очень приличном состоянии (уж за ним-то я следить не забывал). Теперь осталось угадать, что это за дополнительная работа. Я оглядел снаружи ее дом и подумал: «Не мешало бы заняться окнами веранды, а то они сплошь заросли. Прорежу-ка я ветви плюща да подравняю кусты». Вообще за кустами в палисаднике нужен глаз да глаз: стоит о них ненадолго забыть, и ветви уже стучатся в окно. Работа спорилась и к возвращению Люси была почти закончена. Я сметал с веранды обрезанные ветки, когда она вошла во двор, прижимая к груди пакет с продуктами.

— Что случилось с моими кустами? — воскликнула она. — А с моим любимым плющом?

Она глядела на меня чуть не плача. Я вытащил из кармана сложенную записку, развернул ее, посмотрел на текст и сказал:

— Похоже, я неправильно угадал, о чем тут речь.

Она сказала: «Игги…» — сразу все поняв. Это было ясно по тому, как она произнесла мое имя — с жалостной укоризной, словно обращалась к глупому щенку, забравшемуся в мусорный бак.

— В записке я просила, чтобы ты остался со мной пообедать.

Что ж, это было плохо и в то же время хорошо, потому что после всех трудов я сильно проголодался.

И в тот же самый день, покончив с обедом, она стала учить меня грамоте. Мы занимались этим и после, почти ежедневно. Мы брали отдельные буквы и составляли из них слова, а также разбирали на части готовые слова, так что скоро я стал узнавать буквы в любом их виде. Она придумывала забавные стишки, например про перестановку букв: «Один поэт, другой поет, а третий пьет — все буквы знают свой черед». Еще она сочиняла маленькие сказки на тему каждого урока: «Давным-давно в таком-то царстве жил-был такой-то человек…» Она оказалась отличной учительницей, и я хоть и не сразу, но начал делать успехи. Помню, как я потряс Анну Уоткинс, когда однажды зашел в кафе, сел за столик, открыл меню и прочел его вслух. У нее челюсть так и отпала. Как раз на той странице меню были перечислены блюда, которые они готовят редко, от случая к случаю. Если б не это, можно было подумать, что я просто разыгрываю из себя чтеца, называя по памяти их обычный набор. Я до сих пор не забыл кое-что из того списка, вроде «пирожки с мясом, морковью и рисом». Там и сейчас иногда пекут эти пирожки, и когда я вижу название в меню, я лишний раз вспоминаю Люси; хотя, по сути, лишний раз мало что меняет, потому что я и так думаю о ней почти все время, с той поры и по сегодняшний день.

Когда по городу пошел слух, что Люси обучает меня грамоте, они решили поставить в «Антрекоте» еще один денежный кувшин — специально для нее. Люди кидали в него деньги кто сколько мог, как они делали это и для меня, потому что они рассудили: занимаясь со мной, Люси оказывает услугу нашему городу. Ведь если так пойдет и дальше, я стану образованным человеком и сгожусь на что-то еще, кроме стрижки газонов. Я смогу освоить и письмо, научусь вести счета и превращу свою работу в правильный бизнес. Так потом и случилось; я даже заимел собственный офис, где на стеклянной двери большими белыми буквами было написано «ИГГИ», а чуть пониже и помельче «ПОДСОБНЫЕ РАБОТЫ».

Однако я забегаю вперед. К тому же тебя вряд ли интересуют эти детали. Я знаю, ты хочешь, чтобы я рассказал тебе самое главное. Ты хочешь знать, что произошло между мной и твоей мамой.

Догадаться об этом нетрудно, я вижу тебя насквозь.

Бетти Харрис, особа шестидесяти трех лет, остановила меня на выходе из кафе «Антрекот», заявив, что хочет со мной побеседовать. Она, разумеется, знала, кто я такой и зачем сюда приехал. Обитала она в полуподвальном этаже дома, принадлежавшего ее кузине и расположенного примерно в миле от города. После смерти мужа (несчастный случай на стройке) она находилась на содержании у родственников. Свои жилищные условия она определила следующим образом: «Живу как в хлеву, даром что удобства не на улице». Мы сидели в ее полутемной неопрятной комнатушке с угнетающе низким потолком. На миссис Харрис был бордовый брючный костюм; ее короткие черные волосы были зачесаны назад и зафиксированы в этом положении густым слоем геля. На протяжении всего разговора с лица ее не сходила кисло-мрачная гримаса. Курила она беспрерывно, крепко сжимая губами фильтр и затягиваясь с такой силой, словно старалась высосать из сигареты что-то еще, помимо табачного дыма.