Дэниел Уоллес - Арбузный король

— Один поэт, другой поет, а третий пьет — все буквы знают свой черед. Это про то, что нельзя путать буквы при чтении, иначе не поймешь смысла.

Для бедного Карла это звучало как любовная поэма. Он твердил ее целыми днями вплоть до следующего урока.

Они занимались раз в неделю, и с каждой неделей Карл все глубже увязал в этой трясине. Что бы я ни говорила, что бы ни делала — все его раздражало. Я замечала, как он стал на меня смотреть, видимо сравнивая с Люси Райдер. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто побеждал в этих сравнениях за явным преимуществом. Ее губы, ее глаза, ее волосы — тут ничего нельзя было поделать, потому что Карл твердо знал, чего он хочет. Однако он не мог получить желаемое и в то же время не желал иметь то, что ему принадлежало по праву. Это печальная история — я говорю про нас с Карлом, мистер Райдер. Очень печальная история. Не стану утверждать, что до того мы были счастливой парой, но с какими проблемами мы сталкивались? Деньги, выпивка, ссоры по пустякам. Это были обычные семейные проблемы, и мы могли с ними разобраться. Но когда к обычным проблемам добавилась Люси Райдер, стало ясно: такую нагрузку нашей семье не потянуть.

А она тем временем подняла шумиху по поводу Арбузного фестиваля: мол, все это глупо, архаично и вообще неправильно и пора, мол, с этим покончить или хотя бы изменить программу — и это про старейший фестиваль такого рода в Соединенных Штатах! Она хотела превратить его в «безобидное развлечение, не оскорбляющее ничьего достоинства». Я плохо понимала, к чему она клонит. И в этом я была не одинока. Что она имеет против арбузов? И вообще, кто она такая, эта вертихвостка, приехавшая в наш город всего несколько месяцев назад? Кстати, кто-нибудь знает, откуда она приехала? И как далеко она зайдет в своих попытках учить нас жить? Вы в курсе, что она средь бела дня принимала в своем доме негра и что они вдвоем завтракали на открытой веранде, шутили и смеялись, как старые друзья, на глазах у всех? Люди сначала отказывались этому верить. Полгорода проехало по улице мимо ее дома только затем, чтобы взглянуть на эту картину. Я ничего не имею против негров, а также против завтраков или открытых веранд, так что не изображайте меня в своих записях этакой бякой-букой. Я не возражаю против каждой из этих вещей в отдельности, но мне не нравится, когда их сводят вместе. Вот отсюда и возникают проблемы.

Однако Люси ловко повела игру. Ее разговоры о фестивале, дружба с неграми и тому подобное — все это повлияло на умы (читай: на мужские умы), и кое-кто начал поговаривать, что она, может быть, и права. «Во всяком случае, не стоит с ходу отвергать ее идеи, — рассуждали мужчины. — Надо все обдумать и обсудить». И они отправлялись к ней с намерением обсуждать идеи до глубокой ночи, а там посмотреть, что из этого выйдет.

Я не хочу углубляться в подробности той истории с Игги, потому что мне больно вспоминать реакцию Карла, когда он все узнал. Ведь Карл тоже был ее учеником, и тем не менее она предпочла ему Игги. Карл не мог этого понять. Как-никак, он был видный мужчина, высокого роста и на лицо недурен, а Игги — уродливый коротышка, типичный дегенерат. Если бы она взяла ружье и выстрелила Карлу в висок, пуля не убила бы его вернее, чем получение такого известия. Конечно, я знала, что творится в сердце и в голове Карла, но я ничего не могла сделать, поскольку сама была в числе пострадавших. Люси поступила так с единственной целью — сорвать фестиваль, и все это прекрасно знали. Однако Карл ужасно переживал, и разговаривать с ним было бесполезно, хотя я и пыталась. Я ему много чего наговорила; как жена, я имела на это право. Только помочь ему я не могла. Он выпал из окна спустя семь лет — или сколько их там прошло с тех пор, как ваша мать, приехав сюда, убила его душу, — и когда мне об этом сообщили, первой моей мыслью было: «Почему он так долго с этим тянул?» Ведь он, по сути, давно уже был мертвецом.

Хотя афроамериканцы — или негры, как их по традиции именовали в Эшленде, — составляли почти треть населения городка, их редко можно было увидеть на центральных улицах, в магазинах или за утренней чашечкой кофе в «Антрекоте». Винсент Ньюби гордо сказал мне, что до выхода на пенсию он работал водителем грузовика. Правда, этот грузовик (на котором он продолжал ездить и будучи пенсионером) оказался доисторическим «фордом» с кузовом-платформой, чей двигатель пробуждался к жизни с большой неохотой и жутким скрежетом, отчасти напоминавшим звук, с которым вылезал из своего любимого кресла сам мистер Ньюби. Этому маленькому человеку с волосами, как будто прихваченными инеем на кончиках, скоро должно было стукнуть три четверти века. Его лицо, все в глубоких складках кожи, казалось, в прошлом принадлежало другому, гораздо более крупному человеку. Как вскоре выяснилось, мое первое впечатление было верным. По словам Ньюби, он давно уже болел диабетом, который буквально съедал его из года в год, пока не уменьшил до нынешних скромных размеров. Взгляд у него был ясный и открытый, а речь очень медленной, словно он проговаривал каждую фразу про себя, перед тем как ее озвучить.