Дэниел Уоллес - Арбузный король

Простите меня за прямоту, но я хочу сразу прояснить свое отношение к предмету, сказав, что ваша мать была Сучкой. С заглавной буквы, пожалуйста, — я вижу, вы делаете записи. И не забудьте отметить, в какой обстановке происходит наша беседа. Милли полагает, что меня облагодетельствовала, разрешив поселиться в этой конуре с электроплиткой и мини-холодильником. Здесь чертовски уютно, особенно когда подвал подтапливает, что случается каждый раз во время дождя. И еще здесь полно сверчков. Надо научиться их любить, потому что если вы этого не сделаете, они превратят вас в меланхолика, а я этого не хочу! Я не позволю житейским проблемам, с которыми я всегда умела справляться, теперь взять верх и превратить меня в одну из этих бледных немочей — унылых, тонкогубых, давно разучившихся улыбаться. А вот я могу улыбаться. Видите? Я только что улыбнулась. Пусть Милли думает, что ее ждут райские кущи за то, что пустила меня в свой подвал. Когда мы с ней встретимся в аду, я поприветствую ее улыбкой.

Вернемся к вашей матери, которая, как я уже сказала, была отменной сучкой. Она принесла много горя в наши края, действуя с бездумным оптимизмом пиромана, получившего в свое распоряжение коробку спичек. Мой муж погиб несколько лет назад, выпав из окна второго этажа. По справедливости эта смерть должна быть записана на счет Люси Райдер. Она относилась к тому сорту женщин, что привыкли без усилий добиваться своего, раздаривая направо и налево обещания и улыбки. Она подавала мужчинам надежду. Проследить ход мужских рассуждений несложно: «Починю-ка я сарай на ее заднем дворе, и она, может быть, угостит меня сэндвичем… — Должна заметить, что ее сэндвичи имели здесь большой успех. — Потом мы посидим-поболтаем, слово за слово, одно ведет к другому, а там все может быть». Что ж, «все может быть» — с этим не поспоришь. Может быть, я завтра найду слиток золота в тарелке с картофельным пюре. «Одно ведет к другому» — тоже верно, и я допускаю, что временами так и случалось. Но отоварить все чеки, выданные ею авансом, она не могла просто физически — в сутках не хватило бы часов. Карл, прости господи его душу, был всего лишь мужчиной. Его нельзя винить в том, что он подвел меня и еще больше подвел себя самого. Его можно было терзать и мучить — что я и делала, — но только не винить. Порой он вызывал во мне жалость, как несчастный побитый пес.

Видите ли, Карл не обладал даром красноречия. Он не умел заделывать дыры в крыше и прочищать засорившийся водопровод. Он не мог похвастаться даже таким пустяком, как наличие пары глаз, — у него была стекляшка вместо левого глаза, который он потерял еще в детстве, наколовшись на штырь железной изгороди. Ему удалось устроиться работать на стройку только потому, что он был силен и мог выполнять простейшие операции: что-нибудь поднять, подтащить и так далее. Между тем все мужчины, которые вились вокруг Люси, умели что-то делать, могли быть ей полезны, и бедолага Карл, пытавшийся примкнуть к этой собачьей свадьбе, не имел реальных шансов на успех.

Затем по городу прошел слух, что Люси учит Игги Винслоу читать. Карла эта новость задела за живое. Сколько помню, его никогда не беспокоила собственная малограмотность, а тут он вдруг возжелал стать великим читателем.

— Ты читаешь вполне сносно, Карл, — сказала я ему.

А он в ответ:

— Какое там сносно — едва по складам разбираю, а в газетах и всяких книжках не понимаю и половины прочитанного.

— А ты пропускай то, что тебе непонятно, — сказала я.

А он:

— Так я и делал до сих пор, но я хочу понимать все, что там пишут.

И вот он попросил Люси помочь ему с чтением, та охотно согласилась, и они назначили время занятий. Свободного времени у Люси было навалом, ведь она нигде не работала по-настоящему, имея возможность черпать деньги из кувшина в «Антрекоте». Для меня тоже ставили такой кувшин после смерти Карла, но он опустел уже через пару месяцев, а кувшин Люси стабильно пополнялся на протяжении почти целого года — все то время, что он простоял на прилавке.

Когда Карл пришел домой после первого урока, я сразу догадалась, что он влюбился в вашу мать. Этот глупо-мечтательный вид и красные пятна на щеках, эта манера отводить глаза всякий раз, как я упоминаю ее имя, — все указывало на то, что у Карла появился большой секрет. Тайная любовь. Я спросила:

— Как прошел урок?

— Отлично, — сказал он. — Мы говорили о том, как одна буква может изменить все слово.

И он прочел мне что-то вроде стишка: