Дэниел Уоллес - Арбузный король

Между прочим, я никогда не проявлял склонности к фармацевтике. С юных лет я хотел быть летчиком гражданской авиации. Конечно, надо сделать скидку на возраст: дети всегда мечтают о подобных вещах. Но и став старше, я не отказался от мысли о пилотировании больших лайнеров. Стены моей комнаты были обклеены фотографиями DC-9 и прочих крылатых машин. А какие модели самолетов я мастерил! Это была мечта всей моей жизни. Но в конце концов моя мать меня разубедила. То есть она попросту запретила мне думать о полетах. Это неразумно, сказала она. По ее мнению, мне следовало стать аптекарем. И я им стал, черт побери! И почему только она не дала мне пойти своим путем? Что в этом было плохого? Я до сих пор не могу простить ни ее, ни себя самого за отказ от мечты. Однако мой опыт неприменим как всеобщее правило. Отнюдь. И когда мне случается иметь дело с детьми, я всегда говорю им: «Слушайтесь свою маму».

Теперь о Люси Райдер.

Уже сама ее красота заключала в себе трагедию. Она обладала внешностью кинозвезды, а лицо ее сияло такой идеальной, такой чистой красотой, что при первом же взгляде на нее ты начинал думать не столько о возможности влюбиться, сколько о невозможности избежать этой любви. Ты чувствовал себя обязанным влюбиться. И такая красота прозябала в таком захолустье — вот где суть трагедии. Сходную по трагизму картину являл бы, к примеру, Эйнштейн, работающий бухгалтером в мелкой конторе, или Бах, сочиняющий джинглы для рекламы прохладительных напитков. Я хочу сказать, что красота ее была сродни гениальности мирового масштаба. Помню ее светло-каштановые волосы, при смене освещения отливавшие красным золотом. Или, может, правильнее говорить о рыжих волосах, порой менявших цвет на каштановый. Помню, как эти волосы упругими волнами рассыпались по ее плечам. Помню зеленые глаза и очень белую, с веснушками, кожу. Когда в один прекрасный день она появилась в аптеке и произнесла мое имя, оно зазвучало совершенно по-новому, словно было произнесено впервые. Мистер Спигл. Я имею в виду то, как она это сделала. Это было то самое, исконное, настоящее звучание моего имени. Никто до нее не выговаривал его так… так правильно.

Что скрывать, я сразу же в нее влюбился, и я могу назвать по меньшей мере еще пять десятков мужчин, которых постигла та же участь. Их покоряла живая жизнь, наполнявшая все ее существо и сквозившая в каждом ее движении — в том, например, как она, задумавшись, легонько дотрагивалась до браслета на своем запястье. Меня — да и всех нас, я думаю, — потрясла быстрота, с какой она стала частью здешнего общества. Неотъемлемой и очень важной частью. Мы даже не подозревали, как не хватало всем нам этой части, пока она не заполнила собой существовавшую прежде пустоту. Через неделю-другую она уже ходила по улицам города так уверенно, словно провела здесь всю жизнь, посещала магазины, завязывала знакомства и — как и вы сейчас — задавала вопросы. Красота — лучший пропуск и лучшая рекомендация. Со своей стороны я не предпринимал никаких попыток с ней сблизиться. Я был женат и вполне счастлив в браке. Собственно, не был, а являюсь, ибо этот счастливый союз продолжается. Разумеется, у меня не возникало и мысли о том, чтобы бросить жену ради Люси. Но временами я становился рассеянным, взгляд мой туманился, и когда жена меня спрашивала: «О чем ты задумался?» — я говорил: «Так, ни о чем конкретном». На самом деле я в эти минуты думал о Люси.

Думать о ней было легко и приятно. Причем это не были пошлые сексуальные фантазии, ничего подобного. Я просто мысленно видел ее такой, какой она была в действительности. Совершенно безобидные мысли — например, как будто я сижу за конторкой в глубине аптеки и вижу сквозь стеклянные двери, как она поднимается на крыльцо, открывает дверь и идет ко мне через зал. Я от души наслаждался этим зрелищем. Я мог увидеть ее в светлом платье, разрисованном весенними цветами, и голубом джемпере или в черном свитере с высоким завернутым воротником и красной юбке. Я следил за тем, как она скользит вдоль стеллажей, легко ступая по пузырящемуся, исцарапанному каблуками линолеуму, как она выбирает зубную пасту, крем и всякие женские штучки, прежде чем достигнуть пункта назначения, то есть меня. Вот какие видения меня посещали. И я знал, что подобное случается и с другими. Может быть, в тот же самый момент другие мужчины — или женщины: почему бы нет? — как и я, думали о Люси. Разве можно их в этом винить? Трагичность ситуации только усугубилась бы, если бы мы отказывали себе в этом скромном удовольствии. Таково мое убеждение.