Ирвин Шоу - Растревоженный эфир

— Клемент, дорогой, — Китти повернулась к мужу, — я думаю, Брюс подал здравую мысль. Нам пора домой. Я ужасно устала…

— Да, — поддержал ее Вик, — мне тоже пора домой. Сразу же погружусь в отчаяние, чтобы с утра начать писать «Братьев Карамазовых».

Все рассмеялись. Джейн допила шампанское, Барбанте настоял на том, что он заплатит по счету, Арчер помог Китти надеть шубу. Когда они вышли на улицу, по которой гулял холодный ветер, Джейн посмотрела на звезды, едва проглядывающие сквозь мерцание огней большого города, и широко раскинула руки.

— Я не могу. Не могу в такой вечер поехать домой и лечь спать.

— Незачем и пытаться. — Барбанте взглянул на часы. — Еще рано. Открыто все, кроме музеев. Почему бы нам всем не продолжить?

— Я не могу, — ответил Вик. — Спасибо за предложение, но я — пас. Мои сыновья каждое утро будят меня в половине седьмого. Пошли, Нэнси. — Он взял жену под руку. — Старикам пора на покой. Ночные гулянки — это для молодых.

Арчер ждал веского слова Китти, надеясь, что она тактично скажет Джейн, что ей следует ехать с ними. «Сегодня я уже побыл полисменом, — подумал он. — Китти тоже может взять на себя часть ответственности».

Но Китти, уже полусонная, опершись на его руку, попыталась скрыть зевок.

— Хорошо, дорогая. Повеселись от души. Только не задерживайся слишком поздно…

Арчер насупился и холодно попрощался с Барбанте и дочерью. Хотел показать Джейн, что он зол, надеялся, что она это заметит и через полчаса попросит Барбанте отвезти ее домой.

Арчер усадил Китти в такси и забрался в машину следом за ней. Барбанте и Джейн остались на тротуаре, обсуждая дальнейшую программу. Китти привалилась к плечу мужа и заснула еще до того, как такси набрало скорость.

Дома Китти, словно сонный ребенок, сразу отправилась в кровать. Арчер помог ей раздеться, уложил, укрыл одеялом. Уже засыпая, она подняла руки, обхватила его за шею, наклонила к себе, поцеловала. Пахло от нее теплом и мылом.

— Хороший вечер, правда? — прошептала она. — Шампанское. Какой глупый этот мальчик. — Она сонно хихикнула. — Какая красивая Джейн.

Руки Китти упали, глаза закрылись. Арчер выпрямился, выключил лампу. Ему спать не хотелось. Он спустился вниз, прошел в кабинет. Вечерние газеты лежали там, где он их оставил, но они уже устарели. Все новости, думал он, имели место быть в стародавние времена. С тех пор уже вышли следующие выпуски, и все переменилось.

Черная пластмасса телефонного аппарата отражала свет настольной лампы. Арчер с любопытством разглядывал аппарат. Где-то в ярко освещенной комнате стоял некий прибор, готовый записать каждое произнесенное им слово, чтобы потом использовать для достижения пока неведомой ему цели. Арчер ощутил безумное желание пообщаться с человеком, который потом будет прослушивать все то, что говорилось по его телефону. Ему хотелось допросить этого таинственного субъекта, притаившегося за телефонным аппаратом, вывести его на чистую воду.

«Говорит подозреваемый Клемент Арчер. В чем вы меня подозреваете? Каких слов вы от меня ждете? Каких действий? Что я могу рассказать о себе? Мне сорок пять лет, я очень устал. Жизнь у меня нелегкая, я постоянно нахожу причины для волнений, будь то возраст, любовь, деньги, работа, здоровье жены, девственность дочери, грядущий конец света. Насколько мне известно, я не совершил никаких преступлений, но, возможно, у вас есть секретный список деяний, которые пока не считаются преступлениями, но в недалеком будущем будут считаться. Но как можно избежать совершения преступлений, не зная, что это преступления? Как можно уберечь себя от грехов, которые существуют только в будущем? Я ни на что не рассчитываю. Я хочу просто жить. Возможно, с чьей-то точки зрения, это величайший грех, но я сомневаюсь, что вы подсоединились к моему телефону, чтобы убедить меня в этом. А каковы ваши грехи? Человек, который подслушивает личные разговоры других людей, обязан выносить решение. По каким нормам вы судите, какими законами руководствуетесь, каковы ваши моральные принципы? Скажут ли мне об этом? И какие мне грозят кары? Или единственное наказание состоит в осознании того, что всякий раз, снимая трубку, чтобы позвонить на работу или сказать дочери, как я ее люблю, я должен помнить о том, что меня подслушивают?

Что вы думаете обо мне, проанализировав мои частные и достаточно откровенные разговоры? Вы думаете, что я грешен? Вы верите, что я виновен… если да, то в чем? У вас возникало желание пожалеть меня? Время от времени вы смеялись над шутками, которыми я обменивался с друзьями? Вам нравится мое остроумие? Вам иногда хотелось предупредить меня, когда вы чувствовали, что я собираюсь откликнуться на деловое предложение, которое не принесет ничего, кроме расходов, или когда я принимал приглашение на обед, на котором, по вашему твердому убеждению, мне будет скучно? Вы меня ненавидите? Вообще испытываете в отношении меня какие-то чувства или особенность вашей профессии — полная отстраненность от объекта прослушивания? Что вы узнали обо мне? Проходя мимо меня по улице, сказали ли вы себе: «А ведь выглядит он очень даже порядочным человеком»? Возможно ли, что по прошествии определенного времени, прослушав многие и многие записи моих разговоров, вы наконец доложите своему начальнику: «Я выяснил, что подозреваемый — отличный парень, и намерен познакомиться с ним, пригласить в дом и угостить выпивкой. Он любит мартини и бочковое пиво». Или при вашей работе прийти к такому благостному выводу — нечто из ряда вон выходящее? Сегодня вечером мы говорили об охоте, к сожалению, вне пределов досягаемости для вашей аппаратуры, и один из джентльменов, сидящих за столом, указал, что охотник получает удовольствие, лишь чувствуя боль дичи. В нашем случае охотник, естественно, вы. Значит, моя боль — цена вашего удовольствия? Или вы практикуете особый вид охоты, в котором положительные эмоции возникают в том случае, когда дичь доказывает свою полную невиновность? А что я могу сказать, если мы затронем этот вопрос? Я еще не успел основательно его изучить, поскольку лишь сегодня вечером, где-то около шести, я выяснил, что моя невиновность вызывает сомнения. Насколько мне известно, и я об этом уже упоминал, за мной нет никакой вины, но должен признать, мое мнение нельзя считать компетентным, поскольку я оперирую набором правил и норм, которые известны широкой общественности и, без сомнения, уже заменены другими.