Ирвин Шоу - Растревоженный эфир

Барбанте покивал.

— Я знал, что ты обязательно скажешь что-то эдакое, Клем. Слова эти делают честь твоему сердцу, но не уму и наблюдательности. Оглянись, Клем… Можешь ты честно сказать, что в своем развитии мы поднялись над эпохой фараонов или, скажем, первобытно-общинного строя?

— Да.

— Когда мы посылаем тысячу самолетов, чтобы сбросить бомбы на женщин и детей, чем мы лучше воина, который нападает на соседнюю деревню, чтобы добыть себе жену? — спросил Барбанте и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Когда мы сбрасываем атомную бомбу и мгновенно убиваем сотню тысяч человек, чем мы лучше, скажем, ацтекских жрецов, которые приносили своим богам человеческие жертвы и прямо на алтарях перерезали им горло и вырывали сердца? А эти высокоцивилизованные немцы, которые сожгли в крематориях миллионы людей, чем они лучше своих предков с рогатыми шлемами, которые подстерегали друг друга на лесных тропах? А что ты скажешь о русских с их камерами пыток, сибирскими концентрационными лагерями и трудовыми армиями? Чем они лучше арабских работорговцев, которые поставляли одиннадцатилетних евнухов на рынки Константинополя? Где эти хорошие люди, о которых ты говорил? На каком континенте они живут? Или тебе представляется, что они творят добро, когда бросают бомбу в соседа или сжигают его в печи? Или доброта — это качество, которое существует само по себе, в чистом виде, без необходимости проявлять себя в конкретных действиях? Или мы лучше обитателей джунглей уже тем, что убиваем на расстоянии, анонимно, с высоты тридцати тысяч футов, руководствуясь государственным приказом, а не зубами и когтями? Или мы менее кровожадны, потому что убиваем с использованием последних достижений научно-технического прогресса, а потому находимся далеко от своих жертв и не слышим их предсмертных криков? Или святости в нас больше оттого, что мы предлагаем живые жертвы не каменному идолу, а государству? Или мы притворяемся, что не чувствуем наслаждения охотника, когда читаем в газетах, что наши доблестные вооруженные силы днем раньше уничтожили десять тысяч солдат противника?

Барбанте продолжал мило улыбаться, и Арчер понял, что речь эту он произносил многократно в различных компаниях, вновь и вновь шокируя своих слушателей.

— Нет, я не верю, — заявил Барбанте, — что мы стали хуже. Мы такие же. Те же самые человеческие существа, какими и были, со всеми нашими самолетами, автомобилями и электронными трубками. Мы убиваем, потому что находим в этом удовольствие. Мы мстительные, хитрые, склонные к насилию, и нам нравится вкус крови, слизываем мы ее с каменного ножа или с первой полосы последнего выпуска «Нью-Йорк дейли ньюс». Если бы меня попросили охарактеризовать отношение к человечеству как можно более кратко, я бы написал: «Остерегайтесь нас».

— Остерегайтесь. Остерегайтесь, — подал голос Брюс и поднялся с совершенно остекленевшими глазами и пылающим лицом. Он выпил слишком много шампанского, и ему пришлось схватиться за спинку стула, чтобы его не повело в сторону. — Остерегайтесь. Он прав. Мне он не нравится, но он прав. — Юноша повернулся к Джейн. — Ты ужасная, — изрек он, словно монолог Барбанте позволил ему по-новому взглянуть на сидящих рядом. — Ты ужасная девушка.

Джейн в недоумении вскинула на него глаза, а потом рассмеялась:

— Забавный ты парень, Брюс. Шел бы ты лучше домой.

Брюс с трудом поклонился.

— Дичь и охотник! — громко выкрикнул он. — Победитель и жертва. — Он вновь поклонился, теперь его поклон уже предназначался сидящим за столом. — Откуда я мог знать, что мне следовало явиться с цветами? — Он покачал головой медленно и печально. — Я забавный парень. Мне лучше пойти домой. Премного вам благодарен. Премного благодарен всем и каждому.

На негнущихся ногах, держась неестественно прямо, Брюс пересек переполненный ресторан, унося с собой душевную боль и одиночество. Арчер проводил юношу взглядом. С одной стороны, он жалел парня, с другой — не мог не улыбнуться. Джейн должна пойти за ним и пожелать ему спокойной ночи, подумал Арчер и посмотрел на дочь. Она на Брюса даже не взглянула. Джейн вновь не отрывала глаз от Барбанте, лицо ее стало более жестким, страстным и женским, чем часом раньше, когда она входила в зал. Арчер понял, что с помощью своей речи Барбанте полностью завладел вниманием Джейн, возможно, потому, что произнес эту речь в ее присутствии, а возможно, потому, что обставил все так, словно адресовалась эта речь исключительно ей. Джейн это льстило, она ощутила себя взрослой. А может быть, она почувствовала в сладкоголосом нигилизме Барбанте порочную страстность и необузданную жестокость, которые разбудили некие силы, доселе дремавшие в ее спокойной, размеренной, защищенной от внешних напастей жизни. Лицо дочери Арчеру определенно не нравилось.