Кэтрин Хайд - Заплати другому

Потрясение было настолько велико, что ему захотелось разделить его с ней. В ту долю секунды он почувствовал, что смог бы донести осознанное, если бы они были одни.

И не вспомнить, когда он в последний раз видел самого себя в ком-то другом. Оно изменило его, это простое наблюдение, словно бы столкнув с края высокого здания, заставив задуматься, а не слишком ли поздно возвращать себе старое одиночество.

– Вот что, Тревор, – произнесла она, – не сомневаюсь, что мистер Сент-Клер нашел бы кое-что получше, чем выслушивать про твои беды, в такое чудесное субботнее утро. Поговорить ты можешь и со мной .

– Тебя дома не было. – Тревор потупил взгляд, разглядывая свои поношенные кроссовки.

– Я не против, мисс Маккинни. В самом деле. Просто хотел, чтобы вы знали, где он.

– Что ж, спасибо вам за это, но нам пора.

Она махнула сыну рукой, и тот послушно пошел за нею с крыльца.

– Арлин. – Рубен даже не представлял, что окликнет ее, и вовсе не собирался обращаться к ней по имени. Должно быть, ее это тоже удивило. Арлин круто развернулась и посмотрела на него долгим-долгим взглядом. По-настоящему вгляделась в него, как будто увидела что-то, чего не замечала прежде. А тут узрела. И ему стало не по себе от этого ощущения, что его видят насквозь.

– Тревор, подожди в машине, – тихо сказала Арлин и вновь поднялась к Рубену на крыльцо.

Встала до странности близко. Упование тяжко сдавило Рубену грудь. Представление, будто он способен выразить то, что ему открылось, уже ушло, и все же иного выхода, как постараться, у него не было.

– Когда вы впервые познакомились со мной. И еще подумали, что я смотрю на вас свысока. Просто хочу, чтобы вы кое-что поняли.

Она терпеливо ждала, слегка повернувшись к нему. В ней брезжила такая дивная надежда. Она не испытывала к нему неприязни. Просто хотела понравиться ему. Это у нее было на лице написано.

– Знакомиться, встречаться с людьми мне тяжело. Я очень чувствителен к… Вот. Склонен думать, что вызываю у людей отвращение. Нет, в самом деле. Но. Я защищался. Вот что я стараюсь объяснить. Я не смотрел на вас высокомерно. Я оборонялся, поскольку считал, что вы взираете на меня свысока.

– Правда? – Обнаженный до нервов, неосторожный вопрос.

– Правда.

– Ну, спасибо вам. Это приятно. – Она двинулась к перилам крыльца, глянула на машину и ждущего сына. – Нет, правда, приятно. Я ценю то, что вы сказали. По правде, как-то смешно выходит. То есть стоим вот, а от нас друг на друга только холодом веет. Вы не считаете меня глупенькой? Серьезно?

– Совсем нет.

– Я не так хорошо говорю, как вы. Не так складно, я имею в виду. А могла бы, думается. Я знаю, как полагается говорить. Просто вроде как отвыкла. Может, вы бы пришли к нам опять как-нибудь вечером поужинать?

– Может быть.

«Может быть?» – Рубен сам подивился, услышав, что произнес. Может быть. Вообще-то ему хотелось сказать «нет». Теперь, когда она обратила на него свой взор, по-детски полный надежды, когда она польщена, что завоевала одобрение, он уже не мог держаться вдали от нее.

Какое-то время она пристально смотрела на него, потом решительно направилась к машине и уехала, не сказав ни слова.

«Вот так. Такие вот дела, – подумал Рубен, сознание которого оказалось в плену своего рода смиренной иронии. – Так оно было, так оно и будет».

Какое ж облегчение – знать, что ничто и никогда на самом деле не меняется!

Мой друг Лу из Цинциннати был геем. Иногда, вечерком, мы с ним выбирались куда-нибудь выпить пива и поболтать о том, как идут дела и что у кого не клеится. У Лу-то не клеилось потому, что была у него дурная привычка липнуть к парням, которые этим не занимались. Не были гея, то есть. А у меня не клеилось со своей тягой, чтобы меня… какое слово я подыскиваю?..Избрала, сделала другом, узнала и поняла привлекательная женщина, которой я понравился и которая сочла бы меня надежным. Надежным. Ведь именно таким каждый одинокий мужчина, половой лишенец, хочет, чтобы видела его женщина, верно? Надежным. Меня просили сводить в кино, на ужин. В точности похоже на ухаживание. Если чем и отличалось от ухаживания, то бы хотел я, чтобы кто-нибудь объяснил – чем. В конце вечера я получал поцелуй в щеку. Всегда – в одну и ту же щеку.

Гормоны бурлили. Во мне, то есть. И как раз в то время, когда я бывал безнадежно, без памяти влюблен и с трудом скрывал это, она выговаривала нечто вроде такого: «Ты мне нравишься как друг, Рубен. У нас такая славная дружба. Давай не портить ее». Славные женщины (в большинстве своем), так что мне приходилось считать, что они просто не представляли себе, насколько были жестоки. Ведь сиди хотя бы в одной из них чудовище, способное нарочно бить так подло, думаю, я бы это понял.