Анхелес Мастретта - Любовный недуг

Поскольку ее родители были заняты (они спорили с Милагрос), Эмилия взяла женщину под руку и повела ее на вокзал искать бог знает кого. Темнело, когда они пришли на перрон. Красочный паровоз зарычал, выпуская в воздух густой дым. Эмилия вдохнула этот воздух, пропустила его в свои легкие и почувствовала, что вернулись воспоминания о том священном путешествии. Она не ощущала никакой тяжести в ногах, ни в языке, ни спазм в горле, когда поспешила на поиски человека, охранявшего вагон с заключенными. Она поднялась по лесенке и принялась стучать в дверь, покрикивая, как требовательная хозяйка. Эмилия назвалась фамилией, которой обычно украшал свое имя супруг Соль, и воспользовалась без колебаний влиянием семьи, владевшей половиной штата. Она сказала, что сын доньи Сильвины, прачки, был работником в их доме и что она не видит причины держать его в тюрьме. Когда ей ответили, что он был одним из лидеров забастовки, она сделала удивленное лицо. Она посмотрела на охранника с тем же высокомерием, которое ее всегда ужасало в золовках Соль, и заявила, что это было невозможно, так как он находился у нее на глазах днем и ночью последние пять месяцев. Она сумела убедить начальника вокзала в своем знатном происхождении и, сразу получив необходимую власть, увела парня с собой, подписав своим взятым напрокат именем бумаги, согласно которым она берет на себя ответственность за его жизнь и верность родине.

Донья Сильвина была так благодарна, что на следующий день пришла к Эмилии с одной из своих девяти дочерей. В качестве благодарности за возвращение в семью единственного мужчины ей казалось справедливым отдать одну из своих женщин. Это была девочка тринадцати лет, бледная и худая от недоедания, ока улыбалась редко и согласно, пока ее мать объясняла, почему она делает такой подарок. Эмилия не знала, что и сказать. Ее учили, что не принять подарок бедняка – значит оскорбить его. Но одно дело было понимать это, и совсем другое – оставить у себя дочь этой женщины, словно какую-нибудь курицу.

На какое-то время она утратила свое красноречие, сослужившее ей такую хорошую службу накануне. Она смотрела то на донью Сильвину, пытаясь выяснить, из какого теста она сделана, то на ее дочь. Эмилия ждала, что внутренний голос даст ей ответ, и сжимала кулаки с такой силой, что ногти вонзались в ладони. Но тут девочка своим хриплым голосом задала вопрос, прервавший душевные муки, которые Эмилия уже не могла терпеть.

– Вы не хотите меня брать? – спросила она.

Эмилия ответила, что дело совсем в другом, и увидела, как улыбка девочки из напряженной превратилась в довольную, и она сказала ее матери, чтобы та уходила домой. Женщина еще раз поблагодарила и уже готова была исчезнуть, когда Эмилия, ухватив за фартук, остановила ее и сказала, что не может с ней так поступить. Она сплела целое кружево из слов, чтобы объяснить, почему не может оставить у себя ее дочь. Женщина не поняла ее доводов, но в конце концов приняла их, хотя ее больше убедили слезы в глазах девушки, чем поток нежных слов, в которых она совсем запуталась.

Когда они наконец ушли, Эмилия побежала на поиски Милагрос. Та составляла манифест, в котором звучал призыв выйти на митинг протеста против грязной игры на выборах. Только это занятие ее успокаивало, и она писала манифесты каждый день и в любой час, независимо от того, публиковались они или оставались среди вороха бумаг на ее письменном столе.

– Ты могла бы сделать доброе дело, оставив ее себе, – сказала Милагрос. – Наверняка она умирает с голоду.

Эмилия вспомнила девочку, выражение мольбы на ее лице и подумала, что, вероятно, Милагрос права. Но сказала, что ей спокойнее было отказаться.

– Покой – это то, чего нет нигде, – сказала Милагрос, нежась под прикосновениями щетки для волос, которой Эмилия взялась ее причесывать.

Она заплела в косы ее густые волосы, где было все больше седины, а потом заколола косы, почти идеально уложив их. Годы прошли, и их костер не пощадил Милагрос, но ее черты сохраняли ту же особенную, надменную и благородную красоту, как в дни ее бурной молодости.

Хосефа говорила, что ум Милагрос всегда был самой яркой краской на том полотне, на котором художник-жизнь запечатлевал выражение лица ее сестры. И теперь, глядя в ее глаза, Эмилия убедилась в справедливости этих слов, как никакие другие говорящих правду о ее тетке.

Но бездушный ум опасен, и было очень горько слушать, как Милагрос предсказывает катастрофы. В ее голосе звучали апокалиптические нотки и бездонное отчаяние, которые Эмилия не готова была принять как единственный вариант своего будущего. Поэтому она стала настойчиво опровергать категоричность предсказаний, которые Милагрос видела с помощью своего воображаемого хрустального шара.