Анхелес Мастретта - Любовный недуг

Словно считая необходимым еще больше запугать население, власти выставили на обозрение труп Ахиллеса Сердана. Милагрос настояла на том, чтобы пойти посмотреть на него. Риваденейра последовал за ней как тень. Они вернулись домой, опираясь друг на друга.

– Он выбрал лучшую участь, – сказала Милагрос, переступая порог мирного дома, который всегда будет их прибежищем.

Мятеж в Пуэбле окончился поражением, но всколыхнулась вся страна. К дню рождения Эмилии, в феврале 1911 года, повстанцы в Чиуауа прогнали со своей территории федеральные войска и распространили свое влияние на шахтерский район на востоке штата Сонора. Повстанцы действовали повсюду. Многие из них терпели поражение, но бунт поднимали другие, и немало из них праздновали свою личную победу.

Первое письмо от Даниэля с начала войны пришло обычной почтой в конце апреля. Оно шло очень долго и было все перепачкано. Он опустил его на почте в поселке на севере штата Сакатекас. Вместо подписи стояла большая буква «Я», а все остальное было сплошными «я тебя люблю» и «я по тебе скучаю» без всяких подробностей и адресовано «Доктору Саури».

– Это я-то доктор! Только этой лжи мне недоставало, – сказала Эмилия.

Она уже несколько месяцев проклинала себя за нерешительность, не позволявшую ей пойти учиться в университет, чтобы стать настоящим врачом. Ее отец всю жизнь повторял, что врачом человека делает не диплом, и, если она умеет лечить людей, она им станет, хочет того или не хочет университетское начальство. И наоборот, он сам знал людей с дипломами, не способных вылечить даже простую царапину.

Чтобы не спорить с отцом и в силу обстоятельств их жизни в республике, Эмилия днем снова стала работать в аптеке. По вечерам она, как ручей бежит к реке, бежала к своему новому учителю. Недавно прибывший доктор Савальса положил к ее маленьким ножкам всего себя и все свои знания и попросил помогать ему в приеме больных.

В отличие от Даниэля, мерцавшего, как редкая звезда, и не появлявшегося с прошлого года, Эмилия нашла в его постоянном, хотя и менее энергичном присутствии доброго и умного человека, каких, по словам Хосефы, не так уж много на свете.

Кроме того, о лучшем учителе она не могла бы и мечтать. Савальса знал кучу всяких вещей и делился своими знаниями без всякой помпы. Он приветствовал все, чему Эмилия научилась у доктора Куэнки, и от души веселился, слушая этические аргументы бывшего учителя, затверженные ею наизусть. В промежутках между больными она наполняла кабинет афоризмами, и Савальса слушал ее как сонату Баха. Ее голос так очаровал его с первого дня, что ночами, когда он не мог уснуть в своей одинокой холостяцкой спальне, он закрывал глаза и ловил его, как эхо желания. У нее был звенящий и гулкий голос, она распевала окончания слов, как люди, прожившие всю свою жизнь среди колоколен. И в довершение всего ее сводила с ума та же неистовая наука, которая заставила Савальсу позабыть о финансах и торговле, о путешествиях и землях, о власти и наследстве, обо всех открывающихся перед ним возможностях. Отец позволил ему этот каприз – стать врачом, но он всегда полагал, что, получив образование, его сын предпочтет спокойно распоряжаться своим наследством, а не оказаться в аду выживания между нищетой и отчаянием, из чего, собственно, и состоит жизнь врача. Отцу по-настоящему повезло, он умер прежде, чем пришло время столкнуться с непреклонностью сына в отношении его выбора. Эту миссию он перепоручил своему брату, епископу Пуэблы; которого Савальса совсем не уважал и ни за что бы не послушался. Он отдавал весь свой талант и свободное время тому, чтобы делать ему все наперекор, постигая тайны порока, называемого медициной. Кроме того, в последнее время он, охваченный лихорадкой первооткрывателя, мог еще наслаждаться голосом Эмилии, когда она рассказывала ему всякие старинные штуки.

Глядя на работу Савальсы, Эмилия еще больше убеждалась в правоте доктора Куэнки. Каждый вечер она снова и снова открывала для себя, что нет двух одинаковых людей, и поражала своего друга, подсказывая ему средства для лечения того, с чем не справлялась его наука. Она обладала прекрасной интуицией и категоричностью суждений, была скромной и наблюдательной. Она говорила о Маймонидесе, старинном испанском враче и ученом, написавшем книги, столь почитаемые ее отцом, как о хорошо знакомом старике, а о травах, которыми торговала на рынке донья Настасиа, с тем же жаром, с каким слушала рассказы Савальсы о последних открытиях австрийских и американских врачей.