Анхелес Мастретта - Любовный недуг

– Мы уже знаем, что вчера ты ночевал здесь, – выпалила Хосефа, когда Диего устроился возле нее.

– Я знаю, что вы знаете, – ответил ей Даниэль, который с удивлением обнаружил, что допрос, начатый Хосефой, испугал его больше, чем допрос в тюрьме.

– Это я его позвала, мама, – сказала Эмилия, прижимаясь к грязной рубашке Даниэля.

– Надолго? Он только что приехал, а во вторник уедет вслед за этим «выдающимся борцом за свободу», – сказала Хосефа, которая из практических соображений даже слышать не хотела о Мадеро.

– Хосефа, – стал уговаривать ее Диего шепотом, – сейчас другие времена. Чего еще можно желать для дочери? Ей на долю выпала любовь, что с того, что не выпали приличествующие случаю церемонии.

– Для меня это важно. Почему я не могу хотеть для нее того, что было у нас?

– Потому что ты знаешь: история не повторяется дважды, – сказал Диего.

– Не нужно произносить пустых речей, Диего.

Все так запутано, что не стоит усугублять дело еще и речами.

Диего согласился с ней. Он замолчал, попыхивая своей сигарой. Потом потянулся к жене и схватился за нее, как утопающий хватается за соломинку.

– Я рада, что хоть в чем-то мы совпали. Я тоже в последнее время ищу, за что бы ухватиться, – сказала ему задумчиво Хосефа.

Этот их спор уже некоторое время протекал без свидетелей. Эмилия и Даниэль не захотели тратить на слова свое время. Они заперлись в синей ванной комнате, и когда Диего и Хосефа вернулись к тому, с чего начали свой разговор, и были уже готовы накричать друг на друга, как никогда в жизни не кричали, их остановили раскаты хохота, перемежающиеся грохотом лейки, служившей душем, и надо сказать, все это звучало заразительно весело.

– Чего еще ты хочешь, Хосефа? – спросил Диего, прислушиваясь к музыке этих звуков. – Подумай, что есть сотни, тысячи, миллионы человеческих существ, которые никогда так и не узнают, что существует такое чудо, в котором живет сейчас Эмилия.

– Но ей всего семнадцать лет, – напомнила ему Хосефа.

– Тем лучше. Она дольше будет наслаждаться им.

– Но урывками, – посетовала Хосефа.

– Потому что вечна только скука. Она никуда не исчезает. Но любовь, – сказал Диего, крутя очки за дужку, – чаще всего приходит урывками. Ты это знаешь.

– Да уж, – сказала Хосефа, глядя в пол. – Сегодня я тебя, например, совсем не любила.

– Не делай вид, будто не понимаешь, что я имею в виду.

– Я понимаю, ты очень доходчиво объясняешь. Но уважай мое право на грусть.

– Хорошо, если только это не зависть, – ответил Диего, прекрасно зная, где ее больное место.

– Ты бросишь меня ради любви какой-нибудь девушки-подростка? – спросила его Хосефа.

– Пока еще нет, – ответил ей Диего.

– Значит, пока еще я не завидую.

Диего улыбнулся.

– Не задирай нос. С меня достаточно того, что ты либерал, чтобы ты начал кичиться еще чем-то.

– А чем таким особенным кичатся либералы?

– Тем, что они думают, будто все знают.

– Обвиняй в этом тех, кто говорит, что знает даже сокровенные мысли Господа Бога.

– Я не стану, Диего. Мне только не хватало судачить о Боге. Ты способен на все, лишь бы я сменила тему разговора. Девочка будет очень страдать, и виноваты в этом будем мы.

– Мы не виноваты, что она сама выбрала себе судьбу.

– Она сама не знает, чего хочет, – сказала Хосефа.

– Не надо ее недооценивать. Она знает, что любит Даниэля.

– Тут она ошибается, как китаец.

– А как ошибаются китайцы? – спросил Диего.

– Они ошибаются так, – ответила ему Хосефа, вздыхая, – как ошибается Эмилия. Но виновата в этом я. Я разрешила тебе отвести ее на репетицию в дом семьи Куэнка.

– На какую репетицию? – спросил Диего.

– На которую она не хотела идти, потому что ей приснилось что-то страшное накануне.

– Хосефа, я думал, что мы все выяснили одиннадцать лет назад.

– Ничего мы так и не выяснили. Мы продолжаем спор одиннадцатилетней давности, и я снова тебе говорю: сын доктора Куэнки опасен.

– Который из? – спросил Даниэль, выходя из ванной с сияющим взглядом и вечной дьявольской улыбкой на лице. Его мокрые спутанные волосы падали на лоб.

– Ты, – бросила ему в лицо Хосефа.

– Тетя Хосефа, – сказал Даниэль, подходя и гладя ее по щеке, – я знаю, что я не лучшее из того, что могло произойти с Эмилией, но и не худшее. Загибай пальцы! Я не пьяница, не игрок, не бабник, у меня нет гонореи. Я умею играть на флейте, на скрипке и на кларнете. Я знаю историю, английский, много читаю, не верю в так называемую неполноценность женщины по сравнению с мужчиной и испытываю глубочайшее почтение к этой конкретной женщине.