Анхелес Мастретта - Любовный недуг

– Конечно, – ответил Риваденейра в своей обычной невозмутимой манере. – Но не всегда же нужно уметь бегать.

– Кое в чем вы можете заменить меня, ну а в других случаях – пойдете со мной, – сказал Даниэль.

– Видишь, Милагрос? Меня вечно считают ни на что не годным, – посетовал Риваденейра.

– Как это ни на что? Я всегда признавала, что ты великолепный поэт и что никто не знает больше о Сор-Хуане, [29]чем ты, даже Амадо Нерво, считающий себя ее первооткрывателем.

– Правосудие, отбрось свои лавры! – сказал Риваденейра. – Большое спасибо, что отдала мне пальму первенства. Ты всегда думала, что я знаю больше.

– Все сущее на ваших алтарях божественных найдет венец себе! – ответила ему Милагрос, продолжая играть без всяких правил в высокочтимую Сестру Хуану. – Невежда дважды тот, кто тщится невежество свое, как мантию, носить!

– Как мне понимать это последнее? – спросил Риваденейра.

– Как акт смирения, какие со мной бывают нечасто, пользуйся.

– Любовь, если ты осторожна, мою осторожность прими, – сказал Риваденейра, не скрывая своей радости.

Без всякой осторожности, укрытые забвением тех, кто обменивался старинными стихами, Эмилия и Даниэль дарили друг другу все ласки, какие только существуют, под покровом темноты той теплой майской ночи.

Когда Милагрос остановила машину напротив дома Ла Эстрелья, оба спрыгнули на землю и бесшумно скрылись, помахав рукой на прощание.

– Не старайся повлиять на них своим авторитетом, уже поздно это делать, как, впрочем, и всегда, – сказал Риваденейра, опасаясь, что Милагрос захочет забрать Даниэля с собой.

– Ты прав, – ответила эта женщина, кладя голову ему на плечо, обессиленная, потому что никогда не знала покоя. Кроме того, оба ее подопечных сейчас мечтали уединиться, и она не хотела им мешать. – Люби меня, – попросила она Риваденейру, который по пальцам одной руки мог сосчитать, сколько раз он слышал от нее подобную просьбу.

Эмилия послала воздушный поцелуй своей тетке, Даниэль подмигнул ей и бесшумно, одними губами сказал ей: «Я тебя люблю». Потом племянница достала из сумочки большой ключ от двери и отдала его Даниэлю, который, как крупный специалист, открыл этим ключом капризный замок дома Саури.

Диего и Хосефа дремали в гостиной, когда услышали, как шумят влюбленные, поднимаясь по лестнице.

– А что, он еще не уехал? – спросила Хосефа.

– Он побывал в тюрьме, – сказал Диего. – Но, по-видимому, Милагрос удалось его вытащить.

– И давно ты об этом знал? – с упреком в голосе сказала Хосефа.

– Ну, не то чтобы очень.

– Кто тебе об этом сообщил и когда? – спросила Хосефа грустно. Ее щеки покраснели. – Почему ты мне ничего не сказал?

– Я не хотел тебя зря расстраивать. Ты же видишь, теперь он здесь. Ему везет.

– Ты можешь меня расстраивать, но только не загоняй в угол, – попросила Хосефа.

– С сегодняшнего дня и навсегда, – пообещал Диего и пошел навстречу детям, подальше от ярости, закипавшей в его жене.

– Как же тебе удалось выиграть у меня в шахматы, зная об этом кошмаре? – спросила Хосефа, не вставая с кресла.

– Потому что я хороший стратег и меня меньше волнует неизбежное, – сказал Диего, открывая дверь на лестницу и впуская эту парочку, ничего не замечающую вокруг себя.

Эмилия вошла с ворохом новостей на языке и тревогой на сердце. Целый час она говорила и говорила, смешав в одну кучу тюремщика и гимнастку, свою тетю и неизбежность революции, Риваденейру и укротителя львов, Сор-Хуану и девушку, перепрыгивавшую с лошади на лошадь. Однако она поостереглась рассказать о том, что случилось за решеткой, куда она последовала за охранником в поисках Даниеля. Эту часть истории она проскочила как самую незначительную.

Даниэль время от времени прерывал ее, чтобы похвалить. Он сидел на полу и сворачивал себе сигарету. Бумагу и табак ему дал Диего, как только увидел, что он опускается на корточки на ковер такой же усталый, как он сам в дни своего заключения на корабле Фермина Мундаки более тридцати лет тому назад.

Пришлось признать, но ему понравился мужчина, в которого превратился Даниэль, и ему не казалось, как его жене, слишком уж драматичным то, что Эмилия так сильно его любила. Возможно, это было даже лучше, чем любое другое вздорное увлечение. Ведь в конце концов, они тоже приняли участие в этой антипрезидентской заварухе. И может, положение не было ни таким опасным, ни таким безрассудным, как казалось. Может, даже права была Хосефа и Мадеро в два счета установит мир и демократию в стране. Он протянул Даниэлю табак и снова уселся рядом с женой.