Анхелес Мастретта - Любовный недуг

– Тащите его сюда! – приказал начальник смены.

Но в этом не было необходимости. Даниэль увидел Эмилию и уже прокладывал себе дорогу к решетке камеры. Эмилия издалека разглядела, что он был в бешенстве. Он кусал губы, а в глазах его плескался гнев, что было совсем ему не свойственно.

– I am very sorry, you should not be here, [27] – сказал он, глядя в счастливые глаза Эмилии.

– I am just fine, [28] – ответила она, чувствуя, как слезы поднимаются прямо из желудка. Ей было все труднее продолжать этот фарс.

– Так это и есть ваш гринго? – спросил начальник смены, непривлекательный, как и положено тюремщикам, неотесанный и грубый. Эмилия кивнула, говорить она уже не могла. Через пару минут она подняла голову, к ней вернулся дар речи, и самым нежным тоном, на который она только была способна, она спросила, могут ли его выпустить тотчас.

– Ну-ка, козел, выпусти гринго! – приказал начальник надзирателю у решетки.

Привыкший к приказам, пересыпанным бранью, охранник с присущей ему медлительностью стал поворачивать ключ в замке. Молча, пристально глядя в темноту душного загона, Эмилия ждала, даже не моргая.

– Холодно тебе? – спросил ее тюремщик, обнимая за талию и прижимая к своему толстому тугому животу.

– Немного, – ответила Эмилия.

Она сделала над собой усилие, чтобы не потерять присутствия духа. Но тут же буквально онемела, потому что тот положил ей руку на грудь и пощупал ее, как фрукты на базаре.

– Забирай его сейчас, красавица, кто знает, что будет завтра.

– Большое спасибо, – сказала Эмилия, не пытаясь отшатнуться, не дрогнув, улыбаясь благодарной улыбкой, которую она надела себе на лицо.

Потом она потихоньку высвободилась из этого объятия, спокойно и мягко, словно настоящая королева. И оперлась на руку Даниэля, который уже появился из-за решетки.

– Не вздумай ударить его, а то они нас убьют, – сказала она ему по-английски, на языке, который отец заставлял ее учить, хотя Эмилия была уверена, что он ей никогда не пригодится. Она не переставая улыбалась всю обратную дорогу, шагая по тюремному коридору среди камер. Даже когда она увидела встревоженное лицо Милагрос, впервые в жизни она не смогла стереть со своего лица эту приклеенную искусственную улыбку.

– Благослови Бог Эмилию! – сказал Даниэль, пока они усаживались в маленький «олдсмобиль» поэта Риваденейры. Он посадил ее себе на колени, целовал ее и смеялся над ее важным видом и театральными манерами. – Без нее, тетя, меня никогда бы не выпустили.

– Просто мы заплатили ему деньги, – объяснила Эмилия, прижимаясь к нему и не обращая внимания на то, что от него пахнет свинарником.

– Если бы она меня не остановила, я бы задушил этого типа, и пусть бы они потом убили меня. Но знаешь, тетя, что сделала она?

– Не рассказывай ей, – попросила Эмилия.

– Представляю себе, – заметила Милагрос.

Опуская кое-какие подробности, но упорно пытаясь передать хоть что-то, Даниэль смущенно произнес:

– Она остановила меня взглядом. Нежным голосом, как дипломаты приветствуют посла, она попросила меня по-английски, чтобы я ничего не делал. Но на чистейшем испанском языке ее глаз она отдала мне четкий военный приказ. Она страшная, тетя. Я ее теперь боюсь. Ты не знаешь, как хладнокровно она вела себя. Охранник абсолютно поверил, что фарс, в котором он принимал участие, на самом деле – чистая правда.

Представляю себе, – снова сказала Милагрос, вытирая слезу кончиком платка, протянутого Риваденейрой.

Нет, тетя, – возразил Даниэль. – Ты не можешь себе ее представить. Она чудовище, – сказал он, прижимая к себе Эмилию.

– Нет, я могу ее себе такой представить, но не хочу. Слышишь, Даниэль? Не хочу, и мне не до шуток.

– На самом деле, тетя Милагрос, ничего страшного не произошло. Мы же щупаем так апельсины, и никто не расстраивается.

– Ты не апельсин, Эмилия. Если бы тебя слышал твой отец, он бы умер, – сказала Милагрос.

– Да, – подтвердила Эмилия. – Но он меня не услышит, а ты перестань огорчаться. Куда мы едем?

– Ты – к себе домой, – разъяснила Милагрос, – а этот каторжник – ко мне. Он слишком безответственный, и до вторника я буду ходить за ним тенью.

– Я тоже, – добавила Эмилия. – Ведь не станем же мы выбрасывать деньги на ветер.

– А кто сделает за меня мою работу? – спросил Даниэль.

– Незаменимых нет, – ответила его тетушка. – Найдется кто-нибудь поскромнее.

– Я могу делать его работу, – предложил Риваденейра.

– Ах, Риваденейра, Риваденейра, ты неисправимый добряк и фантазер в одном лице. Этот парень проворен, как белка, и все равно его поймали.