Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Это все взаправду, — утверждал он. — Это есть в книге.

Однажды ночью Мизинчик без предупреждения забралась в постель Бадди, полностью одетая, прижалась к нему с такой силой, что ее острые косточки впились в него, словно прутья сломанной корзинки. От нее несло луком, на зубах блестела какая-то слизь — должно быть, наелась фруктов. Мизинчик прижималась к Бадди с немой, неотступной мольбой.

— Чего тебе? — спросил Бадди, задыхаясь: у него работало только одно легкое.

Она сунула язык ему в ухо, обдала влажным дыханием:

— Снять с меня одезду, папочка!

Бадди понравилось смутное обещание, прозвучавшее в ее сюсюканье. Он хорошо изучил свою жену и возбудился, снимая с нее теплую одежку, но заставил ее оставить на ногах туфли с высокими каблуками. Все остальное Мизинчик сделала сама, забравшись на него. Бадди с наслаждением прислушивался к ее вздохам и всхлипам, принимая эти стоны за жадное чавканье изголодавшейся женщины, хотя она, вероятно, несколько перебарщивала, стараясь что-то доказать Бадди и самой себе.

Закончив, обтерев липкие губы, размазав тыльной стороной руки влажный, похожий на след улитки отпечаток на щеке, она заявила:

— Я скучать по моя сестра.

Так вот чего она хотела! До тех пор соглашение между ними сводилось к тому, что Мизинчик должна вы́ходить Бадди после операции — оправлять ему постель, приносить пончики, катать его на каталке.

— Я ей доверяю, потому что держу ее в страхе, — говорил мне Бадди.

Когда Мизинчик перестала разглагольствовать об идеальном плане убийства и самоубийства, Бадди уверился, что она его боится. Она спала отдельно вплоть до той ночи, когда сама явилась заигрывать с Бадди — и сказала, что скучает по сестре.

Бадди упрямился, пока Мизинчик не предъявила ему недавнюю фотографию сестры, разительно отличавшуюся от той, которую Бадди видел два года назад на видеопленке с невестами. Тогда сестра Мизинчика была худенькой куколкой с огромными глазами, но теперь ее лицо округлилось, появилась улыбка, в глазах зажегся огонь. Около двадцати лет, пышная грудь, тоненькие пальчики подпирают подбородок. Ее звали Иви.

— Я скучать по ней день и ночь, — хныкала Мизинчик.

Многие обороты речи она заимствовала из песенок.

— Я для тебя на все готов, — расхохотался Бадди. — Хочешь увидеться с сестрой — раздевайся.

Так он несколько дней изводил Мизинчика, обратив ее желания против нее, страшно довольный, что ей что-то понадобилось, ибо только в его силах пригласить или не пригласить ее сестру на Гавайи. Раньше Мизинчик держалась стоически и во всем себе отказывала. Это раздражало Бадди. Теперь он пообещал:

— Хорошо, я вышлю твоей сестре билет.

Мне Бадди сказал:

— Билет на самолет — своего рода лотерея. Мало ли что из этого выйдет. Мне нужна какая-то зацепка, скоро предстоит операция. Залучить двух славных сестренок в дом — это меня заводит. Может, я поимею обеих.

Я осторожно спросил, как отнесется к этой идее Мизинчик.

— Она сама с вывертами и даже не подозревает, с какими.

Относил ли он на счет вывертов тот факт, что жена обычно не подпускала его к себе? Мизинчик знала, что без нее Бадди на операцию не отважится, но после он собирался отправить ее на пенсию — дать ей денег и услать обратно в Манилу.

— Тогда у меня будет Иви, — хихикал он.

Месяц спустя Бадди и Мизинчик встречали Иви в аэропорту в толпе родственников и гидов, поджидавших туристические группы с гирляндами цветов и фирменными знаками отелей наготове.

— А это еще кто?

— Дядя Тони. Очень хороший человек. Мыть твоя машина.

Тут Бадди припомнил посаженого отца на своей нелепой свадьбе. Дядя Тони заметно постарел, подурнел, после долгого перелета выглядел точно бродяга — чемодан со сломанным замком, картонная коробка, лицо заросло щетиной. При виде Бадди он разинул рот. Дядя Тони сам оплатил перелет, а потому чувствовал себя независимым от Бадди и был куда опаснее. Такой спутник хуже, чем любая дуэнья, решил Бадди, ибо мужчина по природе своей подозрителен — сверкнул глазами и зубами и тут же просек, что у тебя на уме. Уж лучше бы Иви прихватила с собой какую-нибудь тетушку, жадную, а потому зависимую и склонную к компромиссам. Пока они ехали к дому на северном берегу, Бадди оценивал чужака: нелюбопытный, глупый, эгоистичный и алчный.

— Какие планы? — поинтересовался он.

— Могу мыть твоя машина. — К этому дядя Тони добавил только одну, многократно повторенную реплику, косясь в окно, пока они ехали через Хелемано: — Ананасы. Ананасы. Ананасы.