Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Странно, что мы тут встретились. — Бадди пыхтел, но не отставал от него. — Ты уже сколько лет не высовываешься из своей пещеры с летучими мышами. Загадочный ты человек! — воскликнул он, тыча в Лайонберга пальцем. — Тайны, тайны! Это Ройс Лайонберг! — крикнул он, обращаясь к уборщику, мывшему пол аэропорта. — У него тайны!

Лайонберг медленно вел машину по пустынному шоссе к северному берегу. У него больше не было тайн. Он мечтал оказаться на том самолете вместе с Рейн, лететь с ней домой. Его тронула простота и надежность ее городка, о котором она столько рассказывала. Настоящий дом, какого у него никогда не было. Лайонберг построил себе особняк, но эта девушка родилась, уже имея свой дом, и оставалась в нем доселе. Это совсем другое, это внушает уверенность, безопасность. Такой дом не захочется покидать.

Он вернулся к себе. Желчь подкатила к горлу: теперь он изучал свое жилище глазами Рейн, и оно ему не нравилось — безжизненное какое-то, набито всякой ерундой. Неправильная, эгоистичная жизнь. Впервые он был так разочарован. Все его сокровища и коллекции казались претенциозными, декоративными, лишенными внутреннего смысла. Они утратили ценность.

Изысканный хумидор теперь вызывал отвращение. Достав сигару, он опустился в кресло для чтения, обрезал кончик, закурил. Сигара всегда успокаивала его, доставляла удовольствие, граничившее с блаженством. Выпуская колечки дыма, Лайонберг вспомнил, как он рассвирепел, когда кто-то из гостей погасил окурок в резном блюдце из жадеита — много лет тому назад, когда он еще устраивал вечеринки.

И вдруг он увидел совершенно ясно: все, что люди накапливают с годами — старые картины и утварь, резные камни и слоновую кость, уродливые маски и книги, и ковры, и огромные пожелтевшие китовые зубы, тоже украшенные резьбой, серебряные блюда, и вилки-ложки, и щипцы для сахара, — все эти случайно приобретенные, не подходящие друг к другу предметы, которые якобы имели высокую цену, — все они просто взяты на время из огромного хранилища созданных человечеством артефактов и непременно вернутся в него, будут проданы, оставлены по завещанию, потеряны или украдены. Эти предметы люди берегут, они всегда найдут себе новый дом, попадут к очередному вору или очередному владельцу, вернее, пользователю, временному хранителю, у которого вновь будут отняты. И так — пока их не уничтожат. «Произведения искусства» не имеют собственного назначения, не имеют смысла, если их не берут в руки, не любуются ими.

Будь он писателем, он бы написал об этой печальной истине и тем самым отгородился от нее: ничто на свете человек не вправе назвать своей собственностью — он лишь стражник, слуга, он тешит себя иллюзиями, хранит «свои» вещи, вытирает с них пыль, наводит глянец, боится что-нибудь повредить.

Он позаботился о своем сокровище, сделал завещание, но люди всегда поступают по-своему. Со временем вопреки его последней воле все это распродадут, расточат, растащат.

Все эти вещи заслуживают разве что беглого взгляда — не более того, что уделила им она.

Сигара рассыпалась искрами, раскрошилась — Лайонберг, злорадно смеясь, вдавил ее в белое блюдце из жадеита, втер табачную пыль в изысканную резьбу. Дым поднялся вверх, словно над кадильницей. Лайонберг снял со стены рисунок пешеходного мостика работы Матисса, вскрыл картонную подкладку, вынул бумагу, положил ее на стол, придерживая распластанной левой ладонью, а правой принялся дешевым ластиком стирать линии, из которых состояла центральная секция моста, оставляя на нем отпечаток своей воли, делая мостик непригодным для пешеходов. Он был неистово счастлив, на грани безумия, он отчаянно цеплялся за свое счастье, чувствуя, как оно ускользает и остается лишь печаль.

Благоговейно склонив голову, смуглый туземец выкладывал перед собой какие-то атрибуты своего культа. Шаман, готовящийся поведать будущее или истолковать прошлое. Он сидел на корточках под истрепанной ветром листвой низко склонившихся пальм, в самом укромном, заросшем травой уголке нашего сада — островитянин на краю лесного пруда. Луч солнца, отражаясь от воды, блестел на темной коже его живота. Гаваец навис над квадратной доской, покрытой каким-то таинственным узором, напоминающим мандалы, какие встречаются на островах Океании.

Я тихо подошел, боясь помешать ритуалу, но оказалось, что это всего-навсего раздевшийся до пояса Кеола и склоняется он над игровой доской. Пи-Ви подскочил сзади и спросил: