Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Он закрыл ворота. Колени подгибались. Счастье — где оно? Над головой проплывала большая туча, и, как всегда, сгусток солнечного света следовал за ней по пятам. Лайонберг подошел к меньшему из своих телескопов и успел разглядеть автомобиль, который уже сворачивал к заливу Ваймеа. На мгновение он повеселел, подметив игру солнечного света на лобовом стекле.

Он стоял один посреди опустевшего дома, прислушиваясь к звуку ее шагов, недоумевая, почему ничего не слышит. Потом прошел в гостевую комнату, потянул носом, пытаясь уловить ее запах.

— Это не секс, — повторил он ее голосом и вновь ощутил возбуждение. В ванной еще держалась влажность, аромат ее присутствия. Вернувшись, он сорвал с постели верхнюю простыню, точно покрывало с призрака. Постель была теплой, она еще пахла Рейн. Лайонберг повсюду искал ускользавшие приметы: на подушке, на полотенце, длинный волос в раковине — и принюхивался, точно пес. Потом опустился на кровать, где она спала, говоря себе, что он — дикарь и хотел бы заполучить фетиш, прядь ее волос, перышко из ее крыла, обрывок нижнего белья. Он хотел вернуть ее. «Любовь — девчонка?» — спрашивал он себя.

В тот вечер он ел один, переворачивая страницы редкой книги, которая всегда доставляла ему удовольствие, — Тома Жанвьер, «В Саргассовом море» [53] «В Саргассовом море» (1898) — роман Тома Жанвьера (1849–1913). . На сей раз книга ему наскучила, казалась лживой, он самого себя презирал за то, что прежде покупался на эту фальшивку.

После ужина Лайонберг заснул прямо в кресле, а когда поднялся и перешел в постель, уснуть уже не мог. Он знал, что не дает ему покоя: светящиеся часы у изголовья подсказывали, что ее самолет вот-вот поднимется в воздух.

Лайонберг позвонил в аэропорт, мечтая услышать хоть что-то, связанное с Рейн, хотя бы — расписание рейсов. «Вылет задерживается», — ответил ему мужской голос, симулируя усердие и деловитость. Вылет состоится после полуночи.

Лайонберг поспешно оделся и выскочил из дому, включив только одну охранную сигнализацию, а не обе, зацепил крылом забор у ворот — на черном крыле автомобиля, с которого он снял фирменный знак и надпись «Лексус», несомненно, останется царапина. Плевать на ободранную краску — он гордился шрамом на боку своего автомобиля, он приносил жертву.

Оказываясь за пределами своей усадьбы, Лайонберг всегда словно попадал на другую планету. Сегодня он гадал, что с ним происходит. Влажный блеск у линии прибоя, сумрак ананасовых рощ, ограда и освещение по периметру Шофилдских казарм, безлюдное шоссе, зеленый светящийся знак «Аэропорт», часы на башне аэровокзала — у него еще есть время.

Отсроченный рейс дал ему шанс. Лайонберг хотел всего-навсего получить тот поцелуй, который не достался ему утром на дорожке возле ворот, хотел напоследок взглянуть на нее и чтобы она тоже увидела его, оценила его подвиг: проехать сорок миль в темноте!

Бадди сидел у ворот, вытянув ноги, сложив руки на выпирающем брюхе и попивая диетическую колу.

— Ты чего тут делаешь, полоумный? — приветствовал он Лайонберга.

— Она свою кепку забыла.

Та самая бейсбольная кепка, которая была на нем при первой встрече, та самая, с которой он содрал лейбл «Плаза».

— Где она?

— В очереди. Садится на самолет.

Завидев Лайонберга, Рейн улыбнулась, не скрывая своей радости, вышла из очереди, наталкиваясь на нетерпеливых пассажиров.

Лайонберг схватил ее за руку, выпалил с решимостью отчаяния:

— Я буду скучать по тебе, милая!

Это он и хотел сказать ей утром, ради этого проехал сорок миль. Неужели она не понимает?

— Я тоже буду скучать.

Он посмотрел ей в глаза. Ему померещилось, будто увидел именно то, чего искал.

— Зачем же тебе уезжать?

— Возвращаюсь домой, — сказала она и легонько коснулась его руки. — Возвращаюсь в свою жизнь.

Как мучительно: у нее где-то там своя жизнь, о которой ему ничего не известно.

— Это тебе, дорогая, — сказал он, протягивая ей бейсбольную кепочку.

Рассмеявшись, девушка примерила ее и поцеловала его в губы, кольнув козырьком в лоб.

— Пора, — вздохнула она.

— Вот сумасбродка, — произнес Бадди, подходя к Лайонбергу. Они стояли тут, словно пожилые супруги, провожающие свою дочь, — одинаковая печаль и восхищение на лицах, одинаковое выражение родительской любви и терпения. Толстый, обрюзгший Бадди в своей футболке мог сойти за самовластную мать семейства, а Лайонберг, маленький, тощий, влюбленный и всепрощающий, был нежным отцом. Они стояли в толпе провожающих, глядя, как Рейн уходит от них. Она скрылась из виду. Лайонбергу было дурно, он хотел поскорее избавиться от Бадди.