Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Хорошо спали? — спросил он.

— Почти не спала, — покачала она головой.

— Вы же спите, как убитая, — напомнил он.

— Но не в эту ночь. — Она отпила глоток мангового сока. — Вы ведь тоже вставали.

— Откуда вы знаете?

Она улыбнулась, а Лайонберг застонал и отвернулся — улыбка была знающей, мудрой.

— Навестили меня, — сказала девушка.

Лайонберг покраснел так, что уши загорелись. Никогда прежде ему не приходилось краснеть в своем доме. Эта девушка почувствовала его присутствие возле своей кровати, она знала, что он подслушивал, когда она ходила в туалет, знала, что он видел и слышал.

— Мне так неловко, — пробормотал он.

— Все хорошо. — Рейн бодро, не смущаясь, принялась за еду. — Я просто притворялась, будто сплю, а потом я… — Смех завершил ее фразу.

— Вы не боялись?

Чуть поколебавшись, она ответила:

— Мне понравилось. Разве вы не поняли?

Она не лгала даже в самых затруднительных ситуациях. Ее откровенность очаровала Лайонберга, а это признание — в особенности.

— Просто я не знала, как быть. Да и вы не знали, верно?

Она говорила с ним, как с мальчишкой, словно хозяйкой тут была она, а он — неуклюжим, застенчивым гостем.

Белоперый дрозд вновь завел свою песню, свои коленца и переливы. Тема сменилась: девушка попросила напомнить, как зовут эту птицу.

После завтрака она собралась на пляж. Лайонберг дал ей бутылку воды и посоветовал:

— Пейте прежде, чем почувствуете жажду, иначе может наступить обезвоживание.

Девушка спускалась вниз, к пляжу, и солнце следовало за ней, дорога шла под уклон, и света становилось все больше, Рейн просто погружалась в океан тепла и света. Лайонберг приник к менее мощному из своих телескопов, следя за ярким силуэтом. Весь день он наблюдал за своей гостьей: она плавала, лежала на песочке, дремала.

Весь день он ничем больше не занимался — только любовался и ждал, когда же она вернется. В пять часов она наконец пришла и увидела, что он ждет молча, вытянув руки по швам, надеясь услышать от нее какие-то слова, но она избегала его взгляда.

— Выпьете что-нибудь? — предложил он наконец.

— Я так устала. — Похоже, она перегрелась, кожа покраснела, улыбка измученная.

Лайонберг растерянно наблюдал, как гостья уходит в свою комнату. День еще не закончился. Он выпил один и понял, что привычный ритм жизни безнадежно нарушен. Слишком рано для выпивки, даже вкус у спиртного неправильный.

Ужинал он без нее, чувствуя себя одиноким — да, именно одиноким. Возле его тарелки лежала открытая книга: «Дондзуан Ци — тридцать методов». Иллюстрации были неплохие, но текст — что за ерунда! Лайонберг принялся вслух читать заголовки, словно желая позабавить незримого сотрапезника: «Извивающийся дракон… Огромная птица, парящая над темным океаном… Кошка и мышь делят одну норку… Мул трех источников… Осенние собаки»…

Запнувшись, он захлопнул толстую, дорогую книгу. Аппетит пропал. Лайонберг поймал себя на том, что неотступно смотрит на незанятый стул, и подумал, не перегрелась ли Рейн на солнце. «Пей прежде, чем почувствуешь жажду, иначе наступит обезвоживание». Он ведь предупреждал.

В гостевой комнате было темно. Вероятно, девушка задернула занавески, чтобы отгородиться от солнечного света, а теперь и лунные лучи не проникают сюда. Несколько минут Лайонберг стоял в темноте, держа перед собой стакан воды, пока не угадал очертания ее тела на кровати — сперва он даже стакан в своей руке не мог разглядеть. Рейн набросила на себя простыню. Та маленькая, скомканная штучка на полу — скорее всего, купальник, а сама она обнажена.

Лайонберг склонился над девушкой, вновь ощутив прилив счастья, и счастье его стало еще полнее, когда он осознал, что это отраженное чувство: вдохновлено ею, но принадлежит ему.

— Что это у вас?

Ее голос внезапно прозвучал очень отчетливо, очень бодро. Неужели она все это время лежала с открытыми глазами?

— Принес вам стакан воды.

— То, что надо.

Она села, набросив простыню себе на плечи, как тогу. Несомненно, она обнажена.

Девушка торопливо выпила воду, жадно глотая, горло ее ходило ходуном, словно от рыданий. Она аккуратно поставила стакан на мраморный столик. Похоже, она тоже умела видеть в темноте.

— Садитесь тут.

Он облегченно засмеялся и подошел к ней. Мысленно он заклинал ее произнести именно эти слова.

— Который час?

— Десять примерно.

— Ох ты!

— Это не поздно.

— Угу.

Под этот незамысловатый разговор он скользнул поближе, притронулся к ней, погладил теплое бедро, оказался совсем близко, его плечо соприкоснулось с ее плечом, он почувствовал, как ее пальцы пробежались по его ноге. Ройс подумал: нет для человека лучшего утешения, чем щедрое прикосновение чьего-то теплого тела, — и от этой мысли почувствовал себя отнюдь не мужчиной в миг торжества, а несчастным мальчишкой, не осмеливающимся прижаться губами к ее губам.