Пол Теру - Отель «Гонолулу»

В спальне Лайонберг включил фильм, под который он заснул накануне: «Графиню-босоножку» с Богартом и Авой Гарднер [52] «Графиня-босоножка» (1954) — фильм американского режиссера Джозефа Л. Манкиевича. , но тут вспомнил, как Рейн отозвалась о «втором по величине телевизоре», и рассердился не на шутку: ее слова отравили ему удовольствие.

Выключив свет, Лайонберг долго лежал в темноте, никак не мог заснуть. План своего дома он знал назубок, и ему не требовалось включать свет, чтобы пройти через две комнаты и дальше по коридору.

По крытому переходу Лайонберг попал в гостевой флигель. На лужайке и мощеной дорожке играл синеватый, снежный свет луны, но в самом домике было темно, хоть глаз выколи. Лайонберга это не смущало. Этот мир принадлежал ему, и он уверенно шел вперед, легко ступая босыми ногами, водя перед собой руки, словно самоуверенный слепец.

Он вошел в комнату — его шаги не были слышны на прохладном твердом паркете. Наклонившись над девушкой, он смотрел, как она спит.

Она лежала в постели, словно драгоценность в китайской шкатулке на шелковой подкладке. Повернулась на бок, одну руку откинула, другой прикрыла обнаженную грудь, слегка раздвинула ноги, вокруг одной обмоталась простыня, голова откинута на смятую подушку. Редчайшие, хрупкие изделия из китайского жадеита, обычно столь же гармонично асимметричные, как Рейн во сне, попадали в руки Лайонберга в специальных коробочках с шелковыми подушечками внутри: красивая штучка покоилась на подобранном для нее фоне, точь-в-точь как эта изящная спящая женщина.

Лайонберг медлил, прислушиваясь к дыханию девушки, любуясь игрой лунного света, придававшего ее коже оттенок светлого нефрита. Он знал, что она совсем нагая. Не приподнять ли уголок простыни?

И снова на него нашло смущение, как за обедом и потом в спальне: он чувствовал себя неловко, не знал, что делать. Тихонько отступив в тень у самой двери, он замер и остался стоять, наблюдая, изучая взглядом женское тело до мельчайшей детали, а потом, отрешившись от них, попробовал представить себе девушку как нечто цельное — великолепный резной камень, передающий некий сюжет, как знакомую форму, раковину, например. Было в этой позе и что-то от растения.

Девушка поднялась и ощупью пробралась в ванную. Лайонберг затаил дыхание, не двигаясь с места. Мгновение только тишина звучала в комнате, потом из-за дальней двери послышалось журчание — тот легкий мелодичный звук, с которым тонкая струйка ударяет в неподвижно застывшую воду, и вот уже падают со звоном последние капли, эхом высоких нот звон отдается от голубоватых плиток. Загудели трубы, мощный раскат слива, завершившийся шипением и вздохом, но к тому времени девушка снова легла в той же позе, вжавшись телом в шелковые простыни.

Восторг, словно паралич, пригвоздил Лайонберга к месту, но никогда еще он не чувствовал себя более бодрым и живым. Ощутив возбуждение, он коснулся своего напряженного члена, смиряя его, и показалось, будто его пальцы задели твердую кость. Он не мог двинуться с места, да и не хотел, он смотрел, как она запускает пальцы в свои чудные волосы, как потягивается, чуть перемещаясь во сне — изумительный горизонтальный танец в постели, сбивший покрывало с нагого тела. Лайонберг превратился в птаху на ветке, он приподнимался на цыпочках, вытягивал шею, клюв наготове.

Закинув руку за голову, Рейн прогнула спину и замерла в этом положении, потом перекатилась на бок, отбросив покрывало, наконец, опустилась на живот. Ягодицы слегка оттопырились, стопы раздвинулись, опираясь на пальцы. Она словно молилась — такая податливая, покорная. Время замерло. Лайонберг слышал, как длинные ноготки девушки нежно скребут ее бледную кожу, прелестный тихий звук, гладкое, нежное тело. Он приподнялся, завис над полом — чудо левитации — неслышный, невидимый в темноте; перестал дышать, прислушиваясь к ее дыханию, когда рука ее проникла между бедер и там задержалась, поглаживая, лаская. Послышался похожий на всхлип вздох.

Ночь была слишком коротка. Зашла луна, тени растворялись на восточном крае неба, когда Лайонберг, наконец, бесшумно отступил назад, уходя во тьму, вернулся в главное здание, в свою спальню в дальнем конце коридора. При мерцающем свете оставшегося включенным экрана он обнаружил, что бдение в комнате Рейн длилось три часа.

Он вышел к завтраку первым, охваченный безотчетной тревогой, принялся тщательно счищать скорлупу с яйца, чтобы как-то занять руки, и тут вошла она.