Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Право, паря, не все твои слова есть в словарь.

Недели через две после отъезда Рейн Бадди позвонил, извинился перед Лайонбергом за то, что навязал ему гостью, и пригласил выпить.

— У меня сейчас полно дел, — отнекивался Лайонберг.

Унижение и гордыня цепко держали его в плену, он не мог ничем заняться, собственные мысли сделались ему ненавистны. Из суеверия он соблюдал свои ритуалы, бродил по дому и около, пытаясь довести до конца хоть одно из обыденных дел, но чаще бессильно опускался в кресло и хмуро озирал лужайку перед домом. Лайонберг не хотел обзаводиться новыми привычками, встречаться на пляже с Бадди, ездить в город, лакомиться «Бадди-бургерами» в отеле. Прежде он не предавался безделью, но то, что происходило с ним теперь, было хуже праздности. Будто он получил обширную травму мозга — вроде бы так доктора говорят, когда человеку со всего маху дадут по голове. И сердце тоже болело, и, о чем бы он ни думал, сердце болело все сильнее.

Он боялся произнести вслух вопрос, вертевшийся у него на языке, но все же отважился:

— От Рейн что-нибудь слышно?

— Вернулась в свою стихию, — фыркнул Бадди. — Наверное, работает в столовой, старикам помогает.

— Значит, она по-прежнему в той столовой?

Он дал маху: Бадди понятия ни о чем не имел, его Рейн не интересовала. Свободный человек.

Раньше Лайонбергу было уютно у себя дома, но теперь он сделался не то чтобы несчастлив, но беспокоен, начал вдруг припоминать какие-то случаи из раннего детства, когда взрослые что-то обещали и не держали слова. «Как-нибудь покатаю тебя на лодочке», — сулил дядя, но это «как-нибудь» так и не наступало; «Будешь вести себя хорошо, куплю тебе бинокль», — говорила мама, но бинокль у него так и не появился. Сколько раз мальчика заставляли ждать, томиться, он терял терпение, уже догадываясь, что никто ему ничего не даст, придется самому устраивать свою жизнь в огромном, многолюдном и равнодушном мире.

Что ж, мимолетный роман пришел к концу. Лайонберг вновь принялся перебирать свои сокровища, надеясь обрести утешение. По какому праву Рейн заставила его усомниться в их ценности? Эта коллекция — цель и смысл его жизни. Ничего, рисунок Матисса еще можно восстановить.

Несколько дней он злился на Рейн за то, что девушка обнаружила его слабое место, повергла в смятение. Небрежная, поверхностная, самоуверенная девчонка — да, девчонка, чересчур молодая, чтобы что-то понять. Вошла в дом и сразу взяла высокомерный тон. Худшая из кокеток, дразнила, довела до эрекции, взяла в рот, высосала, сказала: «Это не секс» — и покинула его.

Но всякий раз эти размышления заканчивались на том, что девушка прелестна, как цветок, что нет в ней ничего, что не заслуживало бы любви и восхищения. Все дурное в этой встрече исходило от него. Она была невинна, умна и вместе с тем весела и естественна. Он хотел снова увидеть ее. Любовь — девчонка.

В какой-то момент Лайонберг позвонил мне. Он звонил крайне редко, так что я сразу заподозрил неладное и уверился в своем предположении, когда Лайонберг предложил встретиться в нашем баре за выпивкой.

В тот вечер он явился в «Потерянный рай» довольно рано, и что-то в его облике насторожило меня, как насторожило, видимо, и Бадди в аэропорту.

— Вы оставили дом, жену, всю свою прежнюю жизнь, — с места в карьер заговорил он. — Вы уехали из Лондона и начали здесь все сначала.

— Это если не вникать в подробности, — возразил я.

— Главное, это можно сделать.

— Разве вы этого не знали?

— Я перенес что-то вроде шока, — признался Лайонберг.

— В каком именно роде?

— Я обнаружил, что я тоже человек.

— Это хорошо.

Он даже не улыбнулся.

— Я имею в виду, что теперь я несчастлив, — пояснил он.

Неужели в такой форме он пытается выразить свое отчаяние, подумал я и все же рассмеялся, не понимая, как глубока его рана. Откуда мне было знать?

— В последние месяцы, перед тем как я оставил жену, мы продолжали спать вместе, — заговорил Лайонберг. — В смысле, спать в одной постели, тесно прижавшись. Я просыпался среди ночи и думал: «Скоро я оставлю тебя» — и чувствовал, как ее тело прижимается к моему.

Что я мог ответить? Я бы предпочел, чтобы он поскорее покончил с этой мрачной темой.

— Человеческая плоть так печальна, нема, беспомощна. Так уязвима. Плоть — словно глина. Чувствуешь дыхание смерти.

— Ройс, это было много лет тому назад!

Мне казалось, я обращаюсь к самоубийце, который уже вышел на карниз верхнего этажа.