Евгения Кайдалова - Ребенок

Я не понимала, что нужно делать; честно говоря, я вообще ничего не соображала в этот момент, цепко держась лишь за мысль о доме, но организм все сделал за меня. Несколько нечеловеческой силы потуг, резкие крики акушерки «Дыши, дыши!», и на секунду я почувствовала, что бывает с человеком, когда его сажают на кол. Только мой кол разрывал меня изнутри… Затем между ног меня лизнул огонь – там скользнуло что-то горячее и мокрое.

– Десять баллов по шкале Апгар, – услышала я и поняла, что засыпаю. Эта фраза показалась мне настолько странной и бессвязной, что промелькнуть она могла лишь в затуманенном сознании. – Мальчик.

Я не реагировала – эти слова не могли относиться ко мне.

Мне положили на живот какую-то тяжесть, и я почувствовала, как нечто захватывает и втягивает в себя мой сосок. Через пару минут акушерка сняла эту тяжесть и показала ее мне. Я увидела состоящий из пеленок овал, а в верхней его части – лиловое пятно человеческого лица: плотно закрытые набрякшие веки, насупленные брови, круто опущенные вниз, как у трагической маски, уголки губ.

– Поздравляю, мамаша! – будничным голосом сказала акушерка.

Наверное, я должна была чувствовать безбрежное счастье. Восторг материнства. Ни с чем не сравнимую любовь к упакованному в пеленки существу… Я ощущала только одно – облегчение: они добились от меня чего хотели и теперь оставят в покое.

Но вместе с облегчением пришло и осознание действительности – меня начало колотить от холода. Я никак не могла с собой совладать: тело буквально подпрыгивало на каталке, куда меня переложили, а попросить одеяло я не могла – язык застрял в пересохшем горле как непроглоченный черствый ком. Акушерка, принимавшая роды, что-то писала, сидя ко мне спиной, и я надеялась лишь на то, что дребезжание каталки привлечет ее внимание. Однако акушерка не отвлекалась. Я в отчаянии, не переставая трястись, смотрела на дверь палаты: вдруг кто-нибудь войдет. Вскоре действительно зашла молоденькая медсестра, положила мне на живот грелку и вышла. В грелке оказался лед. Я взвыла и швырнула ее на пол. Акушерка обернулась. По выражению ее лица я поняла, что она собирается сказать мне что-то резкое, но неожиданно суровость в глазах сменилась равнодушной усталостью. Она поднялась и набросила на меня одеяло, а грелку положила в холодильник со словами: «Это для тебя же надо, дурочка, чтобы матка лучше сокращалась». Мне было все равно, что произойдет с какой-то маткой, главным было то, что сама я мало-помалу начала отогреваться.

Сумев наконец-то расшевелить язык, я попросила воды. Акушерка отказала: сначала должны обработать какие-то разрывы. Оказалось, что разрывы были на мне и во мне – на протяжении всего пути, которым шел наружу ребенок. Пока их зашивали, я дергалась и вскрикивала, а медсестра, работавшая медленно, как во сне, удивленно спрашивала: «Неужели больно? Я же сделала местную анестезию». Через какое-то время мое тело было окончательно обработано, мне дали воды, и я заподозрила, что пытке пришел конец. Теперь полумертвого узника положено бросить в камеру и дать ему отлежаться. Я была согласна даже на то, чтобы меня оттащили туда за ноги с волочащейся по полу головой, лишь бы больше не было боли!

Но мне повезло: меня не потащили, а повезли на каталке. Каталку тянула за собой щуплая безнадежно усталая медсестра, она казалась жеребенком, которого впрягли в телегу ломовой лошади. Когда медсестра, кренясь вперед всем телом, разворачивала каталку, чтобы загнать ее в лифт, я увидела, что она не менее вымотана и измучена, чем я сама. Неужели все в этом доме страданий живут и дышат из последних сил?

Меня переложили на кровать в пустой палате и ушли. Но с интервалами минут в пятнадцать вслед за мной начали подвозить новых женщин, и вскоре нас стало четверо. Палата, как нам потом рассказали, была рассчитана на двоих. Мы лежали молча, не пытаясь познакомиться друг с другом, и, должно быть, каждая думала лишь о том, чтобы выжить после пройденных испытаний.

Кстати, о том, чтобы выжить, я думала всерьез: мне казалось, что я истекаю кровью. По крайней мере она лилась из меня вольным потоком с веселыми всплесками, словно преодолевая невидимые пороги. Я закрыла глаза и увидела горную реку в Баксанской долине. На секунду передо мной во всем своем великолепии встало горное солнце. Затем его закрыл черный пик…

Я снова пришла в себя. Пеленка, в которую утекала кровавая река, была мокра насквозь. Я начала оглядываться, ища ей замену. Видимо, та же проблема теперь волновала и остальных женщин, потому что все они беспокойно завертели головами и стали переговариваться. Общим советом было решено пустить на тряпки выданные нам вафельные полотенца (не убьют же нас за это, в конце концов!). Когда и полотенца напитались кровью, одна из женщин предложила разорвать и поделить свой пододеяльник – он все равно представлял собой сплошные дыры. Мы перебрасывали его с кровати на кровать, и каждая отрывала себе полосу ветхой ткани. Врачам решили сказать, что одного пододеяльника нам недодали.