Евгения Кайдалова - Ребенок

Я набрала телефон «Скорой помощи», надеясь, что она не откажется мне помочь. В то время все население России обзавелось медицинскими полисами, которые выдавались по месту жительства. Такой полис имелся и у меня, но сработает ли он в Москве? Ведь Москва слезам не верит, даже если это слезы больного человека…

– «Скорая» слушает!

Разумеется, эти слова были произнесены хмуро и сонно. Чувствуя, что мой страх нарастает с каждой секундой, я начала объяснять, что у меня, кажется, роды.

– Вызывайте перевозку.

– Что?

– Ну, перевозку на роды. У вас что, телефона нет? Господи, куда эти поликлиники смотрят! Диктую…

Перевозка отреагировала не менее сонно и не менее хмуро:

– Готовьте документы и тапочки, выезжаем.

Я сложила друг на друга паспорт и полис и начала ждать. Боль опоясывала мою поясницу через строго отмеренные промежутки времени: новый приступ шел, едва я успевала отдышаться от предыдущего, не давая мне ни на секунду по-настоящему прийти в себя. Становилось так страшно от происходящего, что у меня начало перехватывать дыхание. Я попыталась взять себя в руки, поднявшись и начав собирать вещи, которые могли бы мне пригодиться в больнице: несколько пар сменного белья, халат, зубную щетку мыло… Американская книга советовала также прихватить магнитофон с моими любимыми мелодиями, бутерброды для наблюдающего за родами отца и игральные карты или другие развлечения. В качестве развлечения я решила взять саму книгу: вдруг она поможет мне хоть как-то сориентироваться, когда я буду уже в руках врачей.

Перевозка приехала минут через сорок. Не взглянув на меня и ничего не спросив, они скороговоркой начали перечислять необходимые документы:

– Паспорт, полис, обменную карту взяли?

– Обменную карту?

На меня посмотрели так, как если бы я незаконно перешла границу, а теперь с невинным видом спрашиваю, неужели нужна была виза. Выяснилось, что обменную медицинскую карту должна была выдать поликлиника (по месту жительства), где я должна была все это время наблюдаться. На основании такой карты поликлиника обменялась бы мной с родильным домом. Без карты я не представляла никакой ценности для обменного пункта. Более того: любой московский роддом должен был с возмущением отвергнуть меня, как если бы я была фальшивым долларом. Врач безнадежно спросила:

– Хоть регистрация в Москве у тебя есть?

– Нет.

– Так все ясно – едем куда положено.

Я не поняла ее слов, хоть и сказаны они были по-русски. Единственное, о чем я догадалась, так это о том, что будущее мое затянуто грозовыми тучами. Когда меня подсаживали в машину, я готова была ко всему, даже к тому, что наша поездка закончится в подвалах Лубянки. В дороге я пришибленно молчала, молчала и врач, не видя необходимости ставить меня в известность о моей дальнейшей судьбе. Когда мы выходили из машины перед горящей мертвенным светом надписью «Приемное отделение», мне захотелось крикнуть: «Возьмите все, только не убивайте!»

У меня действительно забрали все. Забрали, не спрашивая моего разрешения, с помощью нескольких слов: «Раздевайтесь, вещи – в камеру хранения»; все слова, кроме «раздевайтесь», были адресованы не мне, а медсестре, в ожидании вставшей рядом. Раздеваясь, я чувствовала себя так омерзительно, как никогда в жизни: боль поминутно стискивала меня инквизиторскими клещами, живот не позволял согнуться, мне казалось, что в глазах других людей я представляю собой вершину уродства. Медсестра ждала, зевая. Мне пришлось вручить ей все, вплоть до лифчика и трусиков, и несколько минут, пока она не вернулась с больничной рубашкой, я оставалась совершенно голой и мне не принадлежало ни одной вещи на свете, даже мое собственное тело, которым теперь безраздельно владели врачи. Я вспоминала фильмы про войну, где такие же обнаженные, как я, стояли перед крематорием Освенцима, и думала, что если сейчас мне начнут стричь волосы, чтоб не пропадало сырье для матрасов Третьего рейха, то будущее ясно как никогда.

Мне действительно сбрили часть волос, но, к счастью, не с головы. Было безмерно тяжело и унизительно забираться для этой процедуры на высокий голый стол и на время становиться подопытным животным, которое не смеет даже протестующе взвизгнуть. Боль без конца скручивала поясницу – пока меня обрабатывали, я задыхалась, лежа на спине. Едва я подумала, что унижение позади, медсестра равнодушно бросила: «Подождите, сейчас будем очищать кишечник». Место для очистки кишечника не было отгорожено от остального пространства даже ширмой, покинуть его я не могла, а мимо то и дело проходили люди. В основном это были медсестры, но один раз прошел и мужчина – врач. Я поняла, что попала в то место, где человека лишают не только его вещей, но и человеческого достоинства. Интересно, как насчет жизни? Сохранят хотя бы ее или нет?