Евгения Кайдалова - Ребенок

Теперь я не могла даже ходить – едва я поднималась, непонятная жидкость вновь начинала подтекать. Правда, в целях гигиены мне была выдана чистая тряпка под названием «пеленка», но ведь невозможно было двигаться, зажимая ее между ног. А боль доводила меня до такого нечеловеческого состояния, что в моменты схваток я буквально сползала с кровати и вставала на четвереньки. Я старалась уверять себя, что так мне легче, но на самом деле это не приносило облегчения.

И я начала сдаваться. До сих пор я не кричала (разве что во время осмотра), но теперь, улучив момент, когда по коридору кто-то проходил, я позвала и полуживым голосом попросила стакан воды. К моему удивлению, мне не отказали. Воду принесла громадная мужеподобная акушерка, которая постоянно проходила мимо моей палаты, держа на весу окровавленные руки в зеленых перчатках. На зеленом фоне кровь смотрелась еще более устрашающе.

– Я больше не могу! – прохрипела я, отхлебнув воды. – Сделайте со мной что-нибудь!

– Ладно, – согласилась акушерка и вышла.

Интересно, что она имела в виду? То, что меня великодушно пристрелят, избавляя от мучений?

Через неожиданно короткое время пришел новый врач с медсестрой и шприцем и велел мне согнуться, повернувшись к нему спиной. Я ожидала укола в привычном месте, но игла вонзилась в спину, а медсестра вцепилась в меня, не давая шевельнуться. Иглу вынули. Меня отпустили.

– Минут на сорок хватит, – бросил врач, выходя из палаты.

За этот день у меня успело сложиться впечатление, что я недостаточно хорошо владею родным языком; по крайней мере из речи врачей я не понимала процентов девяносто. А ведь речь шла о моей жизни…

Еще пять или десять минут прежних адских приступов, а затем боль неожиданно пошла на убыль. Неожиданно она исчезла совсем. При этом я продолжала чувствовать, как напрягается и каменеет поясница, но в этом не было ровным счетом ничего мучительного. Я прикрыла глаза и спокойно легла на бок. Теперь я была в раю. Крики за стеной стали казаться пением, а снующие по коридору люди в белом – добрыми ангелами с пальмовыми ветвями.

Не знаю, задремала ли я или просто отключилась от действительности, но меня, как и утром, привела в себя боль. Она опять возобновилась и после перерыва казалась мне куда мучительнее, чем прежде. Охнув, я сползла с кровати и стала ковылять на прозрачном поводке вокруг капельницы, как собака на цепи возле будки. Сколько же еще будет продолжаться этот кошмар?! Я взглянула в окно – там опять была чернота.

И тут я по-настоящему пришла в отчаяние: я поняла, что время остановилось и ребенок не появится никогда. Я так и буду днями и ночами, то на свету, то в темноте, обмирая и стискивая зубы, кружить вокруг капельницы в этой палате. Мир забыл про меня, меня оставили в одиночестве на съедение боли.

– Ну что ты воешь? Прошла анестезия?

Вопрос был задан беззлобно, усталым тоном. Оказывается, в палату ко мне зашла мужеподобная акушерка.

– Я больше не могу!

– Все вы не можете, а потом рожаете как миленькие… Давай я тебя посмотрю. Нет, рано еще – раскрытие только семь.

– Что семь?

– Семь сантиметров.

Впервые за сегодняшний день мне что-то рассказали про мое состояние, пусть и непонятными словами.

– А сколько надо?

– Десять.

– Я могу и так.

Акушерка усмехнулась:

– Ладно, подожди.

Она вновь пришла ко мне со шприцем и, ничего не поясняя, сделала укол. Мне показалось, что в меня вкатили настоящую сыворотку боли, а ребенок немедленно начал проваливаться ниже.

– Пойдем.

Почти вслепую (в глазах у меня стояла чернота) она повела меня куда-то по коридору. Я переставляла ноги, чувствуя, как нижняя часть тела попросту отрывается от верхней. Что еще мне предстоит в этом доме страданий?

– Пожалуйста… хватит… я хочу домой.

– Конечно, домой! – ничтоже сумняшеся поддержала меня акушерка. – Видишь, мы к лифту идем?

Неожиданно это меня успокоило. Мы действительно шли к лифту, и во мне нарастала надежда, что сейчас все будет позади. Меня посадят в такую же машину «скорой помощи», на которой я приехала, и отправят домой – в Пятигорск. Или – в любимый мной дом-муравейник на Воробьевых горах. Или пусть даже в то подобие дома, где я жила последние два месяца. А дома я отлежусь, и все пройдет.

– Ложись вот сюда.

Меня уложили на невысокую мягкую кушетку и заставили взяться за две металлические скобы. Ноги спустили вниз и натянули на них белые бахилы.

– Вот теперь – давай!