Евгения Кайдалова - Ребенок

Медсестра повела меня, очищенную во всех отношениях, к лифту. Одной рукой я поддерживала грудь, второй – живот. До беременности я свободно могла ходить и без лифчика, но в последние месяцы грудь стала настолько тяжела, что невозможно было обойтись без него. За что меня лишили белья? Ведь даже с бандитов, которых милиция взяла с поличным, не стаскивают трусы…

Меня проводили в двухместную палату и оставили там в полном одиночестве, не говоря ни слова. Я неловко прилегла на кушетку, тяжело перевалилась со спины на бок. Страх временно отступил, я чувствовала только одно – боль. Приступы, как мне казалось, стали чаще, боль заливала поясницу раз в пять минут и утекала медленнее, чем раньше. Прилив – отлив, прилив – отлив… Я дышала так судорожно, как если бы меня захлестывало с головой и мне лишь на пару секунд удавалось высунуть голову из пучины.

Чуть позже мне стало казаться, что приливов и отливов на самом деле нет, а просто какие-то мучители бьют меня по пояснице шипастой дубиной и нарочно замедляют ритм ударов. Словно в подтверждение моих мыслей за стеной кто-то дико закричал: «Нет, нет, больше не могу, не надо!» Крики не затихали несколько минут. Сперва мне было страшно до тошноты, а затем боль пересилила страх. Больше я не могла лежать, встала и, скорчившись, начала перемещаться по комнате. Вроде бы в движении боль была не так сильна… Случайно я взглянула в окно и поразилась тому, что там уже вовсю разгорелось утро, словно в насмешку, ясное и веселое.

Было, наверное, не меньше десяти или даже одиннадцати часов. Проснулась я в пять. Схватки, должно быть, начались еще раньше… Значит, часов семь из двенадцати, отпущенных природой на первые роды, уже позади. Какое счастье, что за болью не замечаешь времени!

В палату зашла врач с небольшой медсестринской свитой, и мне пришлось снова лечь. Одна из сестер докладывала врачу, о моем состоянии: «Поступила во столько-то часов… с прелиминарными болями…» Врач молча выслушала и так же молча начала осмотр. Он был не менее болезненным, чем сами схватки, я дергалась, и сестры удерживали меня на месте.

– Раскрытие – три, – произнесла наконец врач, вынимая из меня руку. Для меня эта фраза ровным счетом ничего не значила, но и адресована она была не мне, а стоявшей рядом с врачом молоденькой стажерке, лицо у которой было белее, чем отвороты халата. – Проверьте сами.

Взглянув на меня (вернее, на тело, над которым ей предстояло попрактиковаться), стажерка побледнела еще больше – видимо, она еще не привыкла причинять пациентам необходимую боль. Ее неумелые руки оказались гораздо мягче и сострадательнее, и мне удалось сдержаться, не пугая девушку криками.

– Капельницу! – коротко приказала врач, выходя из палаты. Через какое-то время рядом со мной поставили штатив, а в вену ввели иглу и закрепили ее пластырем. После чего медсестры сразу ушли, по-прежнему не произнося ни слова.

Наверное, они все делали правильно. Наверное, именно такие процедуры и положено совершать во время родов. И уж конечно, ни один из занимавшихся мной людей не хотел нарочно заставить меня страдать. Кроме того, всей стране известно, как мало зарабатывают сестры и врачи, какая огромная на них нагрузка и ответственность, и понятно, что им не до разговоров с одной из многотысячных пациенток. Но передо мной упрямо маячил факт: благодаря ребенку я перестала быть человеком, а стала просто бесправным телом, которое необходимо должным образом обработать, с тем чтобы этого ребенка из меня извлечь.

Теперь, когда я была привязана к капельнице, я не могла даже толком ходить по палате. Пара шагов вправо и влево, снова – прилечь на кушетку, боль не отпускает, как ни лежи – на правом боку или на левом… Тем не менее я тяжело, неуклюже вертелась, чтобы хоть на секунду увернуться от боли, которая после установки капельницы стала вдвое сильнее (а куда, казалось бы, ей было еще усиливаться?!). Простыня подо мной была скомкана, и ноги ерзали по рыжей клеенке.

За стеной периодически раздавались вопли. Странно, но вскоре они перестали меня пугать; наверное, если бы кричавших женщин казнили одну за другой у меня на глазах, я свыклась бы и с этим… Иногда я смотрела в окно – световой день явно шел на убыль, значит, сейчас около четырех-пяти вечера. Значит, если верить книгам, я вот-вот должна родить.

Но время родов не приходило. Взамен пришла еще один врач. (Кстати, почему новая? От руки кого-то знакомого было бы легче снести еще одну процедуру.) Велев медсестрам держать меня, она просунула внутрь металлический штырек с закруглением на конце. По ногам и в подставленную кювету потекла какая-то жидкость, и мне стало смертельно стыдно. Подождав, пока жидкость стечет, врач со свитой в молчании удалилась.