Хуан Гойтисоло - Ловкость рук

Он хотел разбить аргументы Паэса, но тот прервал его на полуслове.

— Все очень просто. Если газеты молчат, значит, Гуарнер никому ничего не сообщал, а если Гуарнер не раскрыл клюва, значит, никакого покушения не было.

— Я что-то тебя не понимаю. Объясни-ка попроще.

— Пожалуйста, в двух словах. Давид попросту облапошил нас, помахав пистолетиком перед носом Рауля. Никакого покушения не было, уверяю вас. Давид и не подумал вытащить пистолет, пока не вышел из дома.

— Это какая-то нелепость,— протянул Кортесар.-- То, что ты говоришь, ни с чем не вяжется. Если он побоялся выстрелить в старикашку, то с какой стати он размахивал револьвером потом?

— Да как ты вообще можешь говорить об этом? Тебя же не было там, когда он вышел. А я видел, какое у него было лицо. Я не думаю его оправдывать, черт побери, но с ним творилось что-то неладное. А что именно, я, так же как ты, не знаю. Но он вел себя как тронутый и был белее мертвеца.

Паэс прочел мысли Рауля. Он повертел на столе стакан и поставил его вверх дном.

— Ясно как день, что с тобой происходит, Рауль. Ты вообразил, будто вел себя героем, и теперь не хочешь признать, что выставил себя на посмешище.

Кровь бросилась в лицо Ривере. Но, прежде чем он что-то успел сказать, его остановил Мендоса.

— Прекратим бесполезные нападки. Если Рауль выставил себя на посмешище, значит, и мы оказались в смешном положении. Это во-первых. А во-вторых, мы еще не знаем, так ли это на самом деле. Пока мы не поговорим с Давидом, мы не можем ничего утверждать.

— Да,— согласился Кортесар.— Пока мы поговорим с Давидом, мы ничего не узнаем. А так мы только зря теряем время.

— Когда ты ему звонил?

— Первый раз в час дня, а потом в четыре. Но его не было, и я просил передать ему, что мы звонили.

— Итак, лучше всего подождать... пока он не смоется...

— Как смоется? — удивился Рауль.— Куда он может смыться?

— Черт его знает. Если он до сих пор не подал признаков жизни, это что-нибудь да значит. Не катается же он весь день в такси.

— Не беспокойся,—сказал Агустин.—Еще вернется.

Он сказал это с уверенностью, удивившей всех.

— Впрочем,— добавил он мягким тоном,— это уж касается меня одного. Сводить счеты буду я, и никто другой.

И он оглядел всех сидевших за столом холодным, и пронзительным взглядом. Наступило долгое молчание.

— Вообще, все это меня радует,— сказал Кортесар.— Я всегда был против его участия в наших делах.

— Я это знаю,— ответил Агустин.— Поэтому я и освобождаю всех вас от дальнейшего. Моя вина и мой ответ.

Ривера вытянул вперед руки: огромные, бледные, густо покрытые волосами, словно созданные для того, чтобы жать, давить, выкручивать. Он повернулся к Агустину:

— Хотелось бы мне знать, что ты имеешь в виду под «дальнейшим»?

Какая-то непонятная тяжесть, разлитая в воздухе, словно поглотила ответ Агустина. Было гнетуще душно. Так бывает перед дождем. Мендоса, помешкав немного, сказал:

— Вы считаете, что я во всем виноват, и вы правы. Давид попал в нашу группу с моей помощью. И то, что мы оказались теперь в тупике, тоже моя вина. Таким образом, я считаю себя вправе решить это, как я нахожу нужным.

Он вопросительно оглядел приятелей и крайне удивился, заметив в их глазах несогласие. Это не был открытый отпор, скорее увиливание, о чем говорили и искривленные губы, и нервное постукивание пальцев, и неприятное поскрипывание ногтем по столу...

— Мне бы не хотелось, чтобы с Давидом приключилась какая- нибудь беда,— сказал Рауль.

Высоко подняв голову, он машинально покручивал усы.

— Никто и не говорил, что с ним случится что-то плохое,— возразил Мендоса.— Я только объяснил вам, что теперь все это касается одного меня.

Рауль продолжал в упор смотреть на него.

— А тебе я хотел сказать, что всегда считал Давида хорошим парнем.

Атмосфера явно накалялась. Кортесар счел необходимым вмешаться.

— Вы уклоняетесь от основной темы. Агустин говорит одно, а ты ему отвечаешь совсем другое. Так вы никогда не договоритесь.

Он замолчал. На улице вдруг хлынул дождь, настоящий ливень: такой обычно скоро проходит. По крыше, точно дробинки, барабанили крупные капли, заглушая голос Рауля.

— Товарищ — всегда товарищ,— говорил он.

Моральный кодекс Рауля ограничивался несколькими нормами, за которые он крепко держался.

— Давид мой лучший друг,— ответил Мендоса,— и я первый признаю его достоинства. Но сейчас мы говорим не об этом. Я просто сказал, что я, и никто другой, должен потребовать от него ответа.