Хуан Гойтисоло - Ловкость рук

— Ох, я совсем пьян.

Все хлопали, даже Ривера. Хозяин кафе, который сначала боялся, что это дикое представление распугает клиентов, и уже было собрался выпроводить Урибе, увидев успех актера, поспешил его поздравить:

— Выпейте, рюмочку. Я вас угощаю.

Урибе с жаром провозгласил тост.

Группа распалась. Первым поднялся Кортесар, остальные поспешили последовать его примеру. Все оживленно обсуждали представление.

Уже выйдя на улицу, Урибе взял Риверу под руку.

— О Рауль,— сказал он.— Ты всерьез обиделся?

Видя, что приятель все еще на него дуется и молчит, Урибе продолжал скоморошничать.

- — Бежим. Луна наш союзник.

Они отстали от остальных. Блестел мокрый асфальт. В молчании друга Урибе видел залог прощения.

— Послушай,— сказал он Ривере.— Давай-ка напьемся!

Жизнь Глории складывалась далеко не так, как предполагали ее родители. Это открытие девушка сделала уже много лет назад, но даже теперь она отчетливо помнилаГ^огда Это йройзошло впервые. Дон Сидонио отвез их в городок под Гуадалахарой, где

Глория провела летние каникулы. Здесь она узнала, что мир не заключается в четырех стенах их дома и что картины бытия, которые рисовал перед ней брат, были ничуть не хуже и нисколько не скучнее тех, которыми пичкали ее дома. В этом сером городишке, пристанище змей и ящериц, где лишь чудоцвет и герань бросали в небо крик о помощи, Луис посвятил ее в секреты своей ватаги. Основой всего у них были сила и жестокость, средством борьбы была хитрость, и ложь была боевым оружием. В заброшенном сарае на холме, среди старых ржавых плугов и борон, на пу-стых изодранных мешках устраивались сборища Великих Крабов, отчаянных головорезов, которые били фонари на улицах, воровали фрукты в лавчонках, таскали церковные кружки и преследовали парочки, уединявшиеся в темных закоулках сада местного казино.

Глория, из уважения к ее полу, была принята в братство без особых испытаний и в качестве Всемогущей Сестры присутствовала при посвящении новых членов братства. Луис — Соколиный Глаз, в шелковой маске, с широким кожаным поясом и с хлыстом—цепью из уборной,— правил суд над непокорными и провинившимися.

На веранде своего домика в нескольких метрах от своих детей, а по сути дела в недосягаемой от них д^ли дон Сидонио и донья Сесилия читали газеты и журналы. Ежедневно отец негодовал на Луиса, совсем забросившего занятия; сын вел себя недостойно тех усилий, которые были затрачены ради осуществления этого летнего отдыха. Неужели его так воспитывали в семье? Да, так. Какую пользу извлек он из пребывания в дорогом колледже? Никакой. Ни математика, ни физика, ни геометрия не пошли ему на пользу. И так до бесконечности. Бабушка в белом чепце, какие изображают на обложках сказок, со своей стороны старалась повлиять на внука; она рассказывала ему о чудесном мире, где даже растения благодарны тем, кто их поливает, а уж о животных и говорить нечего, они лелеют своих детенышей в благодарность за их ласки и нежность. Рассказывала она и о бедных детях — круглых сиротах, которых надо жалеть; показывала святых с жирными, отъевшимися лицами, которым надо было молиться и препоручать себя. Луис научил сестру презирать все это, как презирал он сам.

Возвращение в Мадрид было возвращением в иной мир. В то время Луис заставлял Домашних за все платить ему дань: за хорошее поведение за столом, когда приходили гости,— пять песет. За то, что он не орал песни, когда спала бабушка,—полторы песеты и так далее. Глория только молча наблюдала за братом. Однажды Луис с сестрой и братьями выпотрошили во дворе пуховую перину, и дон Сидонио в наказание запер их на весь день в спальне. Луис разделся сам и раздел братьев, и все нагишом, встав на подоконник, высунулись в окно. Была зима, дети дрожали от холода и плакали: «Мы замерзли». Под окнами начали собираться удивленные прохожие. «Это папа нас наказал». Через минуту возмущенная толпа ворвалась в дом, и дону Сидонио пришлось пережить неприятные минуты.

— То, что ты совершил сегодня, превзошло все мои ожидания. Ты потерял всякое чувство стыда. Неужели в тебе течет моя кровь? — и, хлопнув дверью, отец вышел из комнаты.

Такую сцену Глория видела впервые. Как хэлько за отцом захлопнулась дверь, насмешливо тикая, пробили часы с кукушкой; на граммофоне, точно упрямое насекомое, монотонно и нудно продолжала жужжать застрявшая на одном месте пластинка. И Глории на миг почудилось, будто время остановилось и будто леденящий душу бой часов и жужжание пластинки были единственными признаками жизни в доме, где, подобно бледным от-вратительным летучим мышам, поселились раздоры. Бабушка, держа молитвенник на коленях, громко прочитала вслух: