Рома Тирн - Москит

— Она говорит, мир — это дерево тамаринд, что вырастать в земле, на которую проливать кровь. Такая старая поговорка у тамилов.

Дождь прекратился внезапно. Воцарилась зловещая тишина. Черное небо усыпали звезды. В свете фар перед джипом выросли джунгли. Машина уже двигалась по колее сквозь тропический лес, когда Тео осознал, что все то время, пока он оцепенело стоял у окна, к груди он прижимал тетради с собранными осколками своей жизни.

Рохан снова начал писать. Джулия не знала, как это вышло, но он снял в Дорсодуро [17] Один из районов Венеции. небольшой склад и устроил там студию. Утренние прогулки по Лидо оборвались так же внезапно, как начались. Рохан всерьез взялся за работу. Слишком много времени потеряно, объяснил он жене, и он больше не хочет отвлекаться.

— Люди приходят и уходят. Искусство остается. — Тон его был беззаботен.

Джулия промолчала. Ее поиски Нулани тоже не увенчались успехом. В тот же день, когда Джулия видела Рохана смеющимся в компании с незнакомкой, она дозвонилась до университета Шеффилда, однако расспросы о брате Нулани ровным счетом ничего не дали. Джим Мендис год назад получил диплом и уехал, не оставив адреса. Джулия связалась со студентом из его группы, но тот с Джимом не приятельствовал и представления не имел, куда подался Мендис, а о его сестре и вовсе не слышал. Все нити оборвались. Наверное, прав Рохан, с тоской думала Джулия, надежды нет. Им никогда не найти Нулани. Девушка навсегда растворилась в безучастном мире.

— Времени прошло немало, много чего случилось, — быстро проговорил Рохан, заметив, что Джулия смотрит на альбомы Нулани. — Убери их подальше. И забудь.

Джулия улыбнулась одними губами, глаза ее остались печальны. Она не винила мужа, но его холодность отзывалась в ней чувством нестерпимого одиночества. Джулия радовалась, что он снова рисует, снова занят делом. И все же каждый вечер, когда он возвращался из студии, уставший, весь в мыслях о картинах, она искала следы другой женщины в его жизни. И боялась найти.

Внешне Рохан выглядел теперь счастливее. Он истосковался по работе. Натягивая на раму первый после долгих месяцев холст, он надеялся, что сможет писать в своей прежней манере — большие абстрактные картины в мягких серых тонах. Оказалось, не может. События прошедших лет его изменили. И Рохан переключился на суровые, сумрачные тона. Он писал целые кварталы, из окон которых струился теплый свет; создавал бесплотных призраков, что поджидали или охраняли невидимые сокровища. Он сам не отдавал себе отчета в том, что изображает. Сами холсты тоже изменились, стали меньше — не только из-за тесноты студии, но и потому, что ему хотелось поделиться чем-то более личным. Рохана преследовало необъяснимое ощущение жизни в закрытом ящике, откуда свет не проникает наружу; чувство одиночества и боль потери всегда были при нем. Теперь его интересовал сумрачный мир изгнанников, тихое смятение бездомных. Все знакомое, надежное исчезло из его картин. Война отпечаталась на жизни Рохана как клеймо, как водяной знак на бумаге, который не заметить, если не приглядеться. Он сменил палитру и вместо мягких цветов Адриатики, голубых и зеленых, переключился на оттенки багрового. Его картины наводили Джулию на мысли об изуродованной, окровавленной плоти. Но комментировать она не решалась, страшась внезапного гнева, вспышки которого были теперь свойственны Рохану. Она понимала, что он слишком много пьет, но и этого остановить была не в силах. Наедине с ней он с полуслова выходил из себя, огрызался. Чувствуя его затаенную неприязнь, Джулия скрывала свое уныние за фальшивыми улыбками. Война на Шри-Ланке стала и ее войной. Случалось, среди бела дня, на людной улице Джулию настигали воспоминания, она останавливалась и стояла, не замечая раздражения обтекающей ее толпы. Опомнившись, спешила домой, злясь на свою глупость. Но именно в эти моменты Джулия ясно видела, как страна Рохана въелась в нее, просочилась в ее жизнь, изменила ее. Насилие оставило на ней печать, и, несмотря на всю любовь к Рохану, ей было все сложнее проявлять ее.

Закончив с десяток картин, Рохан решил подыскать художественную галерею, где их можно было бы выставить. Венеция — город маленький, полон туристов, на которых и рассчитано все местное современное искусство. «Попробуй найти тут стену без абстрактной картины», — сетовал Рохан. Но однажды он представил Джулии женщину, с которой, по его словам, познакомился в кафе на piazza, [18] Площадь (um.). где пил по утрам кофе. Женщина оказалась владелицей небольшой галереи на Калле дель Форно. Выставляла она только венецианских художников, серьезную живопись. «Но поскольку Рохан теперь живет в Венеции, а жена у него итальянка, — без улыбки сообщила женщина, — я готова взять его работы». Они устроились в студии Рохана за бутылкой вина. Джулия не могла избавиться от чувства, что где-то видела новую знакомую.