Джон Ирвинг - Свободу медведям

Хорваты сообщили, что немцы проигрывают войну.

Кроме того, у хорватов оказалось радио, по которому Вратно и Готтлиб узнали, что этот день был 3 сентября, и подтвердили свои догадки насчет того, что этот год был 1944-м. В тот вечер они слушали «Радио Свободной Югославии», передававшее о победе партизан над немцами у Лазареватца. Сербы выразили гневный протест, они утверждали, будто из сербских источников им известно, что Лазареватц окружили четники и, следовательно, это они одержали победу и взяли в плен более двухсот немцев. Хорваты настаивали на том, что никаких партизан вблизи Лазареватца не было и в помине. Затем один из них спросил, где находится Лазареватц, после чего несчастные хорваты снова принялись сетовать на то, как здорово они заплутали.

Тем же вечером, с позволения хорватов, Вратно и Готтлиб покинули их и вернулись обратно к мотоциклам. Вратно объяснил, что старая рана вызывает у Готтлиба сильную боль и что им нужно найти доктора. Бедные хорваты были настолько рассеянными, что ни один из них даже не заметил, что мой отец и Ват ушли в направлении противоположном тому, откуда они попали к ним в засаду.

Вратно перевел Готтлибу сообщение югославского радио.

— Михайлович обречен на провал, — объявил Ват. — Вся беда с четниками и этими дураками сербами заключается в том, что они понятия не имеют о пропаганде. У них нет даже партийной линии — ни единого лозунга! Нет ничего, за что можно ухватиться. А возьмем этих партизан, — продолжил Ват, — с помощью радио они оказывают влияние, кроме того, у них есть четкая, непоколебимая линия: поддерживать Россию. Коммунизм — это антинацизм, а четники на самом деле на стороне немцев. Какое имеет значение, правда это или нет? — спросил Ват. — Это повторяется снова и снова, и принципы эти крайне просты и доступны. Это очень своевременная, эффективно действующая пропаганда.

— А я и не подозревал, что у тебя есть идеи, — заметил мой отец.

— Все это есть в «Майн кампф», — сказал Ват, — и тебе с этим придется согласиться. Адольф Гитлер — величайший мастер пропаганды всех времен.

— Но ведь Германия проигрывает войну, — напомнил мой отец.

— Выигрывает или проигрывает, — сказал Готтлиб Ват, — но ты только посмотри, как много наворотил этот тщедушный выскочка. Посмотри, как далеко он зашел!

Этот О. Шратт зашел слишком далеко!

Моя задача оказалась крайне проста. Когда этот угрюмый бабуин вышел снова на выступ, я рванул вокруг Обезьяньего Комплекса и высунулся — на мгновение, — спрятавшись за фонтаном с питьевой водой для детей. Мне даже не пришлось шуметь — старина бабуин увидел меня прежде, чем я успел спрятаться за фонтаном. Издав дикий рев, он начал брызгать слюной от злости, громко потрясая цепью в своем неистовстве. И само собой, весь зоопарк немедленно присоединился к нему.

И разумеется, О. Шратт покинул мелких млекопитающих, оставив их биться в агонии, и пулей вылетел из дверей.

На этот раз он вошел внутрь Обезьяньего Комплекса. Я замешкался всего лишь на секунду, оторопев от ужасного шума, поднятого О. Шраттом и обезьянами; этот шум вырвался наружу сквозь маленькое отверстие в застекленной крыше Обезьяньего Комплекса, словно гигантский глубокий выдох флейты, со свистом прорвавшийся сквозь крохотную дырочку. Но прежде чем О. Шратт появился снаружи снова, я взлетел по ступеням и оказался внутри Жилища Мелких Млекопитающих.

Я не стал останавливаться и заглядывать в клетки. Бросившись в ближайший проход, я свернул налево, затем углубился в еще более узкий проход направо, намереваясь войти в желоб и страшась этого, и наконец остановился там, где мне показалось безопаснее всего, — я находился на расстоянии слышимости от главного входа и в нескольких поворотах от того места, откуда мог появиться О. Шратт: между мною и им оставались углы и ответвления, так что я мог бы услышать его приближение и успеть спрятаться.

Я заметил, что остановился у стеклянного вольера аардварка. Но лишь после того, как мне удалось восстановить дыхание, я разглядел, что аардварк был не один.

Животные застыли в напряженных позах! Опершись на хвост, аардварк забился в угол своего вольера, сохраняя равновесие и выставив когти передних лап, словно боксерские перчатки; в противоположном углу по диагонали, мордой к нему, застыл маленький, но чрезвычайно злобный индокитайский кот-рыболов — отвратительное мелкое существо, ощетинившееся и выгнувшее спину высокой дугой. Они почти не шевелились. Пожалуй, вряд ли кто из них осмелился бы атаковать, но всякий раз, когда аардварк слегка терял и немедленно восстанавливал равновесие с помощью хвоста, кот-рыболов свирепо ворчал и фыркал, пригибая морду к пыльному полу. И аардварк — старая добрая медлительная земляная свинья — хрипло хрюкал в ответ. Я попытался обдумать увиденное, но тут услышал О. Шратта.