Джон Ирвинг - Свободу медведям

Как бы там ни было, приятно позволить Галлен изменить ход моих мыслей. Кроме того, это отвлекло меня еще на ночь от составления телеграммы для Ватцека-Траммера.

Я даже спал и видел малодушный сон о том, как я оказался в уединении, которое трудно себе даже вообразить. Непонятный пейзаж, и никого, кроме нас — Галлен и меня, при свете дня, длящегося столько, сколько мы пожелаем, с угодной нам погодой; в сухом лесу, у озера, без назойливых насекомых. Совершенно никем не беспокоимые, мы танцуем, приняв позы, запомнившиеся нам из «Азбуки любви».

В то время как Зигги лежит в ящике Кеффа, он не может навязаться нам в компанию со своими ужасающими деталями. А все животные, угрожающие моему совершенному покою, обитают в Хитзингерском зоопарке.

10 июня 1967 года, вечерним субботним поездом, в простом заколоченном ящике Кеффа, Зигги отправился из Вайдхофена в Капрун. Моя телеграмма опережала его тело на несколько часов, что было достаточно для того, чтобы Эрнст Ватцек-Траммер был предупрежден о встрече поезда в воскресный полдень.

Я написал несколько строк телеграммы. Начав так:

«Герр Ватцек-Траммер / мне сообщили что вы являлись опекуном Зигфрида Явотника / моего друга который разбился на мотоцикле / и который прибудет в Капрун в это воскресенье в полдень / Ганнес Графф который отпишет вам позднее/».

Потом я заменил текст на следующий:

«Дорогой герр Ватцек-Траммер / в воскресенье в полдень прибывает ваш подопечный / Зигфрид Явотник / который разбился на мотоцикле / он был моим другом / я свяжусь с вами / Ваш Ганнес Графф/».

А потом поменял еще раз:

«Мой дорогой герр Ватцек-Траммер / к своему великому прискорбию должен сообщить что ваш подопечный и мой друг / Зигфрид Явотник / погиб при случайной аварии на мотоцикле в Вайдхофене / он прибывает в воскресенье в полдень / я вскоре встречусь с вами / Ганнес Графф/».

И наконец остановился на этом:

«Дорогой герр Ватцек-Траммер / к своему великому прискорбию должен сообщить что мой добрый друг и близкий вам человек / Зигфрид Явотник / разбился на мотоцикле при выполнении секретного задания / все подробности я изложу вам при нашей скорой встрече / можете гордиться его делами / примите мои соболезнования / Ганнес Графф/».

И, не рассчитывая на то, что у меня может получиться лучше, я, не решаясь думать о том, что будет, когда встречусь с этим самым Траммером, которому, я был уверен, будет трудно лгать, я отправил последний текст. Но в данный момент я просто не мог бы вынести присутствия на очередных похоронах Ватцека-Траммера.

К тому же я думал, какое слабое впечатление я произведу на Эрнста — как человек, который даже отдаленно не может себе представить, как выглядит семейная скорбь, такая глубокая, как у него. Поскольку если Зигги и был в чем-то прав, так это в одном: я и моя семья пропустили всю войну, из-за чего, как ни странно, я чувствую себя слегка виноватым.

О войне я помню лишь одно. В Зальцбурге, в конце американской оккупации, моя мать, бывшая страстной бопершей [25] Бопер — поклонник би-бопа. , заметила, что ей грустно от сознания того, что Зальцбургу придется вернуться к прежней музыке — ведь американцы заберут свои радиостанции с негритянскими мелодиями с собой.

Я думаю, это единственная потеря моей семьи за всю войну. И моя мать не грустила бы об этом, если бы не было войны.

Так что я не мог спокойно думать о Ватцеке-Траммере. При мысли о нем меня охватывал ужас. Черт меня возьми, если я не осознавал того, что мое нежелание ехать с телом Зигги связано с моей уверенностью, что в жизни я испытал слишком мало горя, чтобы иметь право держать свечу для Траммера в его ужасных похоронных сменах — непосредственных и косвенных, явных и предполагаемых, следующих одни за другими.

Так что я возложил все на Кеффа и сказал, что вскоре съезжу повидать Траммера; однако никаких планов я не строил. Нет. Я уже видел, к чему они могут привести.

Чертов Зигги, что действительно поражало меня, так это то, как он, несмотря на все свои планы, выдавал себя, даже если и имел шанс на удачу. Под конец он впал в настоящую паранойю, так что если бы он действительно попытался освободить зоопарк, то его проницательный официант с Балкан и маленький Хюгель Фуртвенглер выдали бы его с головой. Задавая так много вопросов и выспрашивая подробности о неудачном освобождении зверей из зоопарка, он, можно сказать, сознавался в преступлении, еще не совершив его. А бритье головы — никуда не годная маскировка придурка, если не сказать хуже.