Джоди Пиколт - Дорога перемен

— У людей не бывает сердечных гельминтов. Мне так кажется.

Я перехватываю взгляд Ребекки на свои запястья, которые лежат на большом рулевом колесе. На них расцвели синяки — желто-оранжевые и фиолетовые, напоминающие толстые браслеты, которые невозможно снять.

— Да уж, — негромко говорю я, — видела бы ты, как выглядит его щека.

Она пересаживается за сиденье позади водительского и вытягивает шею, чтобы разглядеть дорогу впереди.

— Надеюсь, не придется.

Она такая красавица в свои неполные пятнадцать! У Ребекки прямые волосы соломенного цвета, закрывающие плечи и ниспадающие на грудь; загорелая кожа цветом напоминает лесной орех. А ее глаза — результат самой странной комбинации голубых глаз Оливера и моих серых: они насыщенно зеленые, как оттенок на экране компьютера, прозрачные и тревожные. Она поехала со мной в поисках приключений. Она не подумала, что бросает отца, на какое-то время или навсегда. Ей кажется, что это кино — вспышка ярости, хлопанье дверью; шанс, который выпадает лишь раз в жизни, — возможность пережить сюжет подросткового романа. Не могу винить дочь — могла бы запретить ей ехать со мной. Но бросить Ребекку — этого я не переживу.

Я безумно ее люблю. С самого первого дня она зависит от меня, и, как ни удивительно, я еще никогда ее не подводила.

— Мама! — с досадой окликает Ребекка. — Мама, очнись!

Я улыбаюсь дочери.

— Прости.

— Мы можем где-нибудь остановиться? — Она смотрит на золотые швейцарские часы фирмы «Конкорд» на кожаном ремешке — подарок Оливера на Рождество несколько лет назад. — Сейчас половина десятого, мы доберемся туда только к полуночи, а я очень хочу писать.

Не знаю, как Ребекка определила, что мы будем на месте к полуночи, но она что-то высчитывала с линейкой на атласе дорог, который нашла на заднем сиденье автомобиля. «География, мама», — сказала она мне. Мы все изучаем в школе географию.

Мы останавливаемся на обочине, запираем машину. Я веду Ребекку в лес, чтобы она справила нужду, — я не намерена оставлять ее одну среди ночи на обочине дороги. Мы держимся за руки и стараемся не наступать на ядовитый плющ.

— Как хорошо на воздухе, — говорит Ребекка, сидя на корточках. Я поддерживаю ее за руки, чтобы она не упала. — Теплее, чем обычно, верно?

— Я и забыла, что ты дитя Калифорнии. Я понятия не имею, насколько здесь обычно тепло. На Восточном побережье тринадцать градусов ночью — нормальное явление.

— А чем мне вытереться? — спрашивает Ребекка, и я непонимающе смотрю на нее. — Туалетная бумага?

— Не знаю. — Она тянется за валяющимися на земле листьями, но я перехватываю ее руку. — Нет! Ты же не знаешь, что это за листья; может, они ядовитые или бог знает какие. Еще не хватало, чтобы во время поездки по стране ты не смогла сидеть!

— И что делать?

Я не хочу оставлять ее одну.

— Пой, — велю я.

— Что?

— Пой. Ты пой, а я сбегаю к машине за салфеткой, и если услышу, что ты перестала петь, значит, ты в беде.

— Что за глупость! — восклицает Ребекка. — Это Аризона, а не Лос-Анджелес. Здесь никого нет.

— Тем более.

Ребекка окидывает меня недоверчивым взглядом и начинает петь какой-то рэп.

— Нет, — обрываю я, — пой какую-нибудь известную песню, чтобы я знала слова и не запуталась.

— Поверить не могу. А какой у тебя репертуар, мама?

На секунду она теряет равновесие, спотыкается и ругается.

Я задумываюсь, но у нас слишком разные музыкальные вкусы.

— Попробуй «Бич бойз», — предлагаю я, надеясь, что за пятнадцать лет в Калифорнии что-то ей должно запомниться.

— «На Восточном побережье классные девчонки, — затягивает Ребекка, — мне по-настоящему нравится их одежда…»

— Отлично, — говорю я. — «А девушки с Севера?»

— «Нравится, как они целуются…»

Я подтягиваю, пятясь к машине, и прошу дочь петь погромче, когда отхожу все дальше и дальше. Если она забывает слова, поет «та-та-та». Наконец я вижу нашу машину, бегом припускаю к ней, нахожу бумажные салфетки, которыми вытираю помаду, и несу их Ребекке.

— «Как жаль, что не все девушки живут в Калифорнии», — продолжает распевать она, когда я подбегаю. — Ну, видишь, никто меня не съел.

— Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Мы лежим на капоте машины, прижавшись спинами к лобовому стеклу. Я прислушиваюсь к шуму реки Колорадо, которая течет всего в нескольких километрах. Ребекка говорит, что будет считать звезды.

Мы доедаем последнее пирожное — откусываем с двух концов кусочки все меньше и меньше, чтобы потом не говорить, что кто-то съел последний кусок. Мы спорим о том, можно ли считать огни вертолета падающей звездой («нет») и можно ли разглядеть в это время года Кассиопею («да»). Когда по шоссе не проезжают машины, вокруг царит полнейшая тишина — слышно лишь потрескивание вибрирующей магистрали.