Вісім. Жіноча мережева проза

А ведь эти имена — сетка метаний на верхней линии моей ладони. Столько невероятных историй любви. И теперь я вспомнила, и посмотрела на руки, даже остановилась. Я люблю разглядывать свои ладони, люблю быть одна, люблю иногда заплакать. Тогда кажется, что все обиды и болезненные инъекции разочарований — в сердце, прямо в сердце — это ничто.

Я хочу порой безумно рыдать, но не могу. Все равно, как убегать от черной машины во сне. Все равно, как бояться грома и молнии в пустынном доме на краю леса. Как будто хочется закричать, и кричишь, а звука нет. Кто-то прикрутил ручку громкости, и тебя не слышат, и не идут на помощь.

А пришли бы, если бы услышали? Вот подумалось, что когда-нибудь тебя услышат во сне, но никто не придет! Ведь это ужаснее, чем когда просто не слышат. Это страшнее, это равнодушие. Я иду, и хочу заплакать от досады, досады такой, что я жду чего-то, а оно не случается. Я иду, и хочу заплакать просто для выброса лишнего, что скопилось на полке сознания. Когда от досады — то хорошо в одиночестве. Тогда можно и предметами покидаться, и подушками, и разломать что-то со зла. А потом спустя какое-то время успокоиться, тихо всхлипывая, отвлечься на музыку, случайно выбранную компьютерным музыкальным проигрывателем, и, истерично захохотав, пуститься в пляс; потом, размазывая тушь по лицу, убрать бардак, сотворенный минуту назад, и съесть что-то вкусное, выпить, а может, даже закурить, драматично хлопая влажными ресницами и бездушно дымя на окружающие предметы.

Город был чужим. На скамейках лежали стопки рекламных газет. Я вдруг понял, что уже давно не вечер. Я посмотрел на часы: было четыре. Было утро, и пели птицы, я не понимал, где я. Я сел, сел на одну из стопок. Мне не было грустно и одиноко, мне не было грустно и одиноко, мне не было… Мне было все равно.

Мне было все равно, что ботинки уже не блестят. Мне было все равно, что дождь, что кусочки влажной газеты прилипли к брюкам, к моим пижонским брюкам в полоску. Мне было все равно, что внезапно появился туман. Я думал, я смотрел на фонари, они еще горели, капли дождя сверкали в их свете как вечерняя мошкара. Пели птицы. Во влаге пахло дождевыми червями и дикими фиалками — пьянящий запах гадкого и прекрасного. Я отошел к ближайшему кусту, я присел, потом вспомнил, вспомнил что-то и сразу забыл, я встал и подошел к дереву. Расстегнул, достал, помочился. Засмеялся. У меня были деньги с собой. Толстые пачки, перетянутые резинкой, как бутоны тюльпанов по весне.

По парку шла девочка. С очень длинными гладкими волосами. Когда она была совсем близко, я увидел, что она не идет, а едет. Она ехала на роликовых коньках. В узких и коротких шортиках. На голове какая-то странная панама, явно от дождя. И тонкая маечка, маечка не только тонкая, но и мокрая. Очень соблазнительная девочка среди раннего, теплого, влажного утра.

Она подъехала ко мне, по смуглым щекам тонкими струйками стекала вода, похоже, ей это было приятно. Она видела, как я уставился на ее грудь, что явно проглядывалась под тонкой влажной материей майки, она улыбалась глазами, посмеивалась надо мной. Я смутился, так странно, но я забыл и смутился. Я снял шляпу и слил воду с полей, одел обратно, она звонко рассмеялась и сказала:

— Будет ли у тебя сигарета? Доброе утро.

— Доброе утро, — сказал я. Достал из кармана купюру, протянул ей. — Съезди-ка за сигаретами, милая, и мне привези.

Она улыбнулась, быстро взяла деньги и укатила, и вдруг — так необычно… — вдруг дождь закончился, и даже солнце намекало на свое появление. И я увидел, что сижу под деревом грабом и что уже совсем светло, но мне стало непонятно все вокруг и одиноко.

Она быстро вернулась, на ней были очки с темными стеклами. Она купила сигареты со сладким ароматом и вкусом. Я такие не любил.

— Спасибо, — прошептал.

Она стояла напротив, заслоняла собою солнце, покачивалась на роликах и улыбалась. Я не видел ее глаз под стеклами. Я закурил, она зажала сигарету губами и ждала. Я поднес ей зажигалку.

— О чем ты думаешь? — вдруг спросила она.

— Как тебя зовут? — ответил я.

— Меня зовут Саша.

— Значит, тезки.

Она опять рассмеялась, так задорно, что мой смех вдруг сам, совершенно сам ответил ей эхом. Солнце успело полностью осветить дома справа. Она смотрела на меня, я смотрел в сторону. Я курил, она облизывала сигареты, как леденец. Мне было неловко, я не видел ее глаз, но я не хотел, чтобы она уходила.

— Пойдем, — услышал я свой голос, я сильно ухватил ее за руку. Она опять засмеялась, но поехала за мной. Я пытался остановить автомобиль, я еще раз спросил, как ее зовут. Она пристально посмотрела, сняла очки и надела на меня. Потом аккуратно наклонилась и поцеловала мне ладонь. Я посмотрел на руку, как будто там был должен остаться след. И вдруг вспомнил вкус гранатового сока, вспомнил, какой горькой была водка, какой мелодичный голос у женщины в розовом халате. Вспомнил, что меня мучила жажда, что мне было холодно, что на заднице у меня висели куски газет, что мешал шум телевизора из чьего-то окна. Я вспомнил, что мы были в центре города, что я вышел вчера из дому и чувствовал себя одиноким. Я начистил ботинки, потому что думал покинуть или город, или все. Я вспомнил, что сто лет не звонил отцу, что мой пес уже две недели как у подруги. Что мне надо купить зонт и дорожные чеки. Во мне проснулись чувства, что спали вчера. Вчера я был роботом, роботом, которого запрограммировали на череду бессмысленных действий. Остановился белый автомобиль.