Вісім. Жіноча мережева проза

Пытаясь не дышать, робко, как котенок, я вошла в комнату. Он сидел на полу, скрестив ноги. Тарелка с миллионом спичек и окурков. А час назад мои коленки дрожали в невероятной истоме воспоминаний. Я смотрела на лица людей в метро, и мне казалось, что знают, знают они о том, что было совсем-совсем недавно. Мне казалось, что и пахну я по-особенному, и что глупая улыбка на лице, и что такой счастливой быть нельзя, просто невозможно!

Я, конечно, смеялась, сначала робко, потом, с каждым вздохом, все смелее и смелее. Он радовался, как ребенок, он недоумевал, почему я так счастлива, почему говорю загадками, почему задумчиво и глупо перебираю пальцами его волосы. И никакой совести. Если совесть — это душа, то на тот момент душа моя спала, как спал спокойно он, разбросав руки по простыне.

Адюльтер. И ничто не важно в такие минуты. В такие минуты с радостью ждешь телефонных звонков, чтобы утопить воспоминания о страстях в горячительном, пьянящем напитке. Мечтаешь оказаться там, где прекрасно и где много людей.

Дождавшись сигнала, бежишь, потом теряешься в лицах, в мыслях и музыке… когда все одеты как инопланетные создания и в невероятно яркие цвета, когда тебе якобы что-то шепчут на ухо, но потом пытаются его съесть… И тогда понимаешь, что было бы хорошо оказаться где-то, где танцевали бы танец… вальс, скажем. А тот парень, что блондин и еще не определился, сказал: «Послушай, ты бы прогулялась как-то в моих ботинках!»

— Ах, ой, ну, если ты настаиваешь, то да, обязательно.

На самом деле это было какое-то дикое предложение, не правда ли?

Но я надела его ботинки.

Мои черные ботинки блестели бесконечно. Я достал их из пыльной коробки, тщательно протер, завязал шнурки. Я шел вдоль домов из рыжего кирпича, по шершавому асфальту, и я видел, как в ботинках отражаются облака.

Посмотрел на часы. Было половина седьмого — время поужинать. Я вошел в ближайшую закусочную, но там было только выпить и пирожок. Взял большой стакан, какие обычно были в детстве на тумбочке, и гранатовый сок, и водку.

Потом я смотрел в окно. В закусочной было удивительно пусто, только дама с пышными бедрами, в халате какого-то кукольного розового цвета, с разными по величине пуговицами, терла шваброй пол. Я смотрел в окно. Накрапывал дождь, грозящий блеску моих ботинок. Было пусто не только в закусочной — было пусто и за окном. То ли из-за дождя, то ли из-за времени — было семь, уже столько натикали часы — людей вообще не было. Я вспоминал чужие руки в каплях воска, похожих на ранки. Я вспоминал родные руки в каплях воска, как в росе.

Может, район такой пустынный. Я нисколечки не знал, что мне делать. Времени было предостаточно, мне казалось, что все остановилось, и лишь стрелки часов выводили меня из оцепенения.

Гранатовый сок был горьковат и с непонятной мякотью на дне. Женщина в розовом халате перестала протирать пол и запела древнюю песню из своего прошлого: «Лай-ла, ла-ла-ла… Лай-ла, лалала». Это не мешало мне вспоминать, только я себя чувствовал как в кино: вот-вот начнется увлекательная история. Мне не было грустно, мне не было одиноко, у меня не было желаний никаких. Я даже не хотел в туалет. Я не думал. Я наблюдал за тем, что вокруг. Но вокруг было мало предметов, основным и самым заметным украшением были трещины на дешевом больничном белом кафеле.

Я стал пьян. Я взял еще и еще сока, еще и еще водки. Это никого не смущало, в том числе и меня.

Пошатываясь, я вышел в дождь. Зонта у меня не было. Я нашел в кармане смятую пачку сигарет. Достал ее и закурил, пачку скомкал и выбросил себе под ноги. Ветер подхватил ее и понес вперед. Я догнал ее и поддел носком уже не блестящего ботинка. Она зашелестела, как осенний лист, и укатилась куда-то туда, совсем с моих глаз. Я шел, я был пьян, я проходил одну улицу за другой. Уже включили фонари.

В тот вечер шел снег, настоящим снегопадом из «Метели» Пушкина. И я ушла с вечеринки с тем, что не определился, потому что выпила вина сухого «Каберне» и под суши: так пошло.

Я подумала, рассматривая носки своей обуви: «Раз так пошло все началось, то можно уже как бы и не притворяться приличной женщиной. Нет, вообще я очень прилична, даже чересчур. Я так вежлива, что сказать «нет» для меня дико неудобно, но я просто вынуждена».

— А теперь ты послушай, ты не болен? Что-то вид чахлый. И молчишь, — говорила я.

Мы шли-шли — я где-то там уже давно в его ботинках — прошли тысячи секунд с тех пор, как он предложил. И он сказал вдруг: «Саша, Вова, Алеша, Алеша, Сережа, Женя, Илья, Кирилл, Юра, Сережа, Гена, Саша, Андрей, Гена-Гена, Игорь, Саша, Саша, Саша». И еще несколько имен.