Вісім. Жіноча мережева проза

Я заснула лежа на спине, заснула, не снимая джинсов, засунув руки в карманы. Пожалуй, хрупкий месяц освещал мое лицо. Но я его уже не видела. Я смотрела сны и, кажется, улыбалась.

Мне снились агенты ФБР. Как стая собак, они метались по комнате и непонятно что вынюхивали. Ведь в самом деле. Что тут вынюхивать в этой тесной комнате? Агенты ФБР призывали остановиться и дать показания, они размахивали своими жетонами и пускали солнечных зайчиков мне в глаза, и я их открыла. Меня угораздило проснуться в полдень.

Все тот же маленький телевизор пестрел репортажем о сорванном гей-параде в чужой столице. Пока мы раскуривались, дискуссия о легализации однополых браков переросла в беседу о признании нормальными браков межвидовых. Калина предложила разрешить женитьбу на улитках и медузах. Олеся изъявила желание жениться на реках и озерах. Наталья не против выйти замуж за Марс, а я согласилась стать женой залетного астероида. Странно все это, зачем мне штамп в паспорте?

Выйдя из квартиры, я встретила карапуза, совершающего первые в жизни лестничные шаги, с мамой за обе руки. «Доброе утро вам», — только и сказала я тогда. «И вам. Правда, уже глубокий день», — что еще сказать ей, молодой маме, умиротворенной выходным днем и близкой кончиной апреля.

Твердим каждый свое, каждому по ступеньке, по клетушке, по квадратику. Город зажимает нас в тиски на каждом углу. Радости и горести запиваем все тем же полусухим или крепленым, пустыми бутылками и окурками метим свои пути. Маленькие растрепанные одиночества в трафаретах улиц и времен года. С осени бродила по этому городу тоскливой перелетной птицей, не успевшей перелететь куда надо. Да и куда тут перелетишь из этой страны счастья без границ. Вперегонки, ручьями-потоками-порывами бегут сезоны, обдают дождем, снегом, пылью и пожухлой листвой. Всему виной умеренная континентальность нашего климата, как говорит Калина. На этот раз весна, свежо, и каждый день нас гасят ливни. Тлеет огонек от брошенного с лестничной клетки окурка. Истериками и изжогами тлеем, телесным теплом и накалом эмоций — горим и тлеем, осыпаемся понемногу, пылью укладываемся по поверхностям. Пыль, пыль, пыль, повсюду пыль, телесный пепел, трепет угасающий, привычная оскомина вкусовых ощущений. Окисляемся ежедневно, от бесконечных подъемов и спусков мерно ржавеют нервы. Ты замираешь, она идет вверх, он спускается вниз. А на какой ступени остановлюсь я?

Только не занимайтесь сексом с девушкой в туалете. Особенно если вы тоже — девушка. Особенно в туалете гей-клуба, потому что туалет там — юнисекс, и дверей в нем нет. Впрочем, как и окон. Не занимайтесь — потому что удовольствие это сомнительное. Не занимайтесь — потому что ваши друзья всех полов и ориентации, зашедшие туда с вполне человеческим желанием отлить, будут вспоминать это вам потом полжизни (а может, и полсмерти, а может, и всю). Будто вы трахаетесь с девушками в туалете каждый день.

Но я не такая. Я жду трамвая. Не трамвая, а такси. Превозмогая желание блевануть, я стою на ночном мокром осеннем проспекте Победы с поднятой рукой. Мой пьяный туалетный секс с девочкой, которую я видела тогда первый и последний раз в жизни — мое совсем недавнее прошлое, буквально получасовой давности. Это было сделано для того, чтобы забыть предыдущее прошлое, куда более содержательное и болезненное. Мое настоящее — это то, что меня никто не хочет подбирать на дороге. Мое будущее — это то, что я сейчас рассказываю вам все это. Я.

Я тоскую за длинным коридором коммунальной квартиры на Печерске в центре Киева, в которой прожила первые…наддать лет своей жизни. Меня привезли туда ярким осенним днем несколько десятков лет назад.

«Какая некрасивая девочка», — говорит моя дальняя родственница, увидев меня через месяцев семь после моего рождения. Я вся обсыпана какой-то сыпью и измазана детским питанием. «Странно, — думаю я. — Почему я ей не нравлюсь? Что-то гонит тетка». После чего засыпаю, изрыгая перед этим очередную порцию детского питания на слюнявчик. Я уже что-то знаю, несомненно. Но мало чего понимаю.