Вісім. Жіноча мережева проза

Повертаюся під арку. Серед снігу мене не видно. Тому прошу в перехожого цигарку, підпалюю, кидаю в урну. Урна займається, яскраво горить. Бегемот знайде мене за світлом вогнища. Я завжди так роблю, коли у столиці нелітна погода.

Повз проходить юнак у твідовому жакеті, довкола його шиї лежить хутро вогняної лисиці. Вона підморгує мені пластмасовим оком і каже: «Чи не за це ти стояла на майдані?» Я на снігу думаю вдвічі повільніше, тому поки зібралася відповісти, юнак з лисицею вже гайнув у перехід.

Тут з'явився Бегемот, і ми пішли на заняття з української каліграфії. Я вперше у житті замислилася над порожнечею, яка заповнює писану літеру «ґ».

В парадном густо пахло крысиным дерьмом. Тускло светил фонарь за грязным стеклом, и в сыром полумраке можно было прочесть надпись на двери лифта: «Прежде чем войти, убедитесь в наличии кабины на этаже». Кнопку вызова кто-то предусмотрительно заклеил куском жевательной резинки.

«Лестничная клетка», — думалось мне. — Ступеньки и решетки, ну надо же, придумали». Несколькими пролетами выше громогласно высморкались. Я вздрогнула. Дверь лифта открылась, и я шагнула вовнутрь, напрочь забыв удостовериться в наличии кабины. Кабина, впрочем, оказалась на месте.

«А пролет — это еще что за словечко? Что за окраска, что за семантика?» — цвела и пахла моя социальная паранойя. Несмотря на струящиеся по венам процентообороты, настроена я была риторически.

Наталья открыла дверь и осветила мрачную подъездную реальность. «Вот и она!» — выкрикнула хозяйка куда-то в сторону. Там, за стеной, на кухне, слышались запахи жареной картошки и звонкие девичьи голоса. Спешно разувшись, я прошла и заняла единственный оставшийся свободным табурет. Девишник был в самом разгаре, на полу около плиты уже выстроилась нестройная батарея опустошенных бутылок вина. «Сплошное каберне», — отметила я про себя. Ни тебе портвейна, ни тебе белого полусухого. По количеству выставленной напоказ посуды любой бы понял, что вино — частый гость в этой кухне. И мы частенько гостим здесь совместно.

Моя первая реплика, встреченная приветственным смехом:

— Ну что, девчонки, скабернетимся сегодня?

Крохотный телевизор на холодильнике беззвучно транслировал ток-шоу. На цветном экране темнокожая ведущая с обеспокоенным лицом покачивала головой и поглядывала на гостя студии. Гость студии в полковничьих погонах с траурным видом что-то вещал. Внезапно лицо милиционера крупным планом заполнило экран, а под его подбородком всплыла надпись: «Сергей Захарович: боится потерять работу». В глазах правоохранителя застыла тоска, по команде ведущей зрители послушно аплодировали.

— Чертовы мусора, — Наталья потянулась за пультом от телевизора. — Работу он потерять боится, ну надо же.

— Да здравствуют новости! — воскликнула она, переключив канал.

Только что по дороге я прошла между парочкой милиционеров. Вклинилась, так сказать, в их стройный шаг. Теперь вот думаю: к добру или не к добру?

— Не загребли — значит, к добру, — философски заключила Наталья.

Кроме меня, барышень в кухне было трое. Наталья, уже год арендующая эту уютную квартирку с узкими окнами, выходящими на дворец «Украина», хлопотала у плиты, гремела крышками от кастрюльки и сковороды. Калина — любительница разнообразных вечеринок и всех связанных с клубным движением развлечений — гордо восседала на краешке стола, сверкая своим многочисленным пирсингом в свете лампы. Олеся, неизменно украиноязычная, неизгладимо образованная, интеллигентная и скромная барышня — настолько малопьющая, что становится непонятно, как она вообще отыскала общий язык с моей экспрессивной подругой — занимала соседнюю с моей табуретку. Она со смехом рассказывала очередной курьез, случившийся с ней на работе.

— Відкриття — ви тільки собі уявіть, який відповідальний момент. Весь день бігали, наче шалені, скульптори, художники, куратори. Страшне! І так вийшло, що я друзів зустріла, давніх і хороших, на диво, не дуже п'яних. В Ігоря тоді ще й день народження був. Ось, то вони на фуршеті потягли мене до коньяку. Що ти посміхаєшся, Наталю? Яка ти скептична. — Олеся скорчила рожу Наталье, которая совсем не выглядела скептичной. Улыбаясь, она жмурилась под лампой и была похожа скорей на маленькую белочку или котенка, в зависимости от ракурса. Олеся же продолжала: