Вісім. Жіноча мережева проза

— Забавно, — продолжила Калина. — Говорю, пойдем со мной, я тебе место классное покажу, там ни у кого проблем нет, просто красиво. Ну, он и пошел, мой случайный встречный. Ночной попутчик, мать его. Главное — чтоб не проводник в царство мертвых… И будто мысли мои читает, гад. Я, мол, грохнуть тебя хотел, говорит. Грохнуть меня хотел, ну надо же! Решил, что я столичная мажорка с полными карманами наличности, и неплохо бы ему поживиться. А я его после этих слов прямиком на кладбище веду. Умора. Пока под фонарем шли, бандит спокоен был, более-менее. А как свернули к надгробиям, он весь прям в лице переменился, забеспокоился, дерганный стал до ужаса. А дороги-то: кресты-кресты, еще пара могил… Мы быстро на обрыв вышли. Ну а там сплошная живопись. Панорама Киева, любому бандиту и Оболонь видно, и Троещину. Выпили пива, поговорили о городах и реках, река вот у нас одна оказалась, просто моря разные. Нормальный попался бандит, я его почти уговорила милиции сдаться. А прощаясь денег ему предложила и жетонов на метро. А он отказался. Гордый. Благородный. Робин Гуд, бля. Не могу, говорит, деньги у тебя брать. А грохнуть мог, гад.

— Хорошо, что не грохнул, что тут добавить, — Наталья закончила суетиться у плиты и поставила на стол дымящееся блюдо. — Пора есть рагу!

Наталья нечасто готовит, но удается ей это всегда на славу. Я извлекла из сумки распечатанную за день стопку стихотворений. Насытившись, Олеся и Калина устроили чтения. Их опьяневшие голоса тонули в аккордах Эллингтона из бесконечных запасов Натальи. Да и среди распечатанных мной стихов в этот раз было мало хороших. Или подходящих ситуации. Или фонетически удобоваримых. Вдруг вспомнила:

— Я вчера пьяная в метро какой-то дуре Маяковского декламировала. А она меня спросила: «Это твое?» Так почтительно спросила, что я хохотала на весь вагон. А потом сказала: да, мол, мое, у меня еще такого есть много, хочешь послушать?

— И что, хотела она?

— Хотела. Они всегда хотят. Дуры.

— Ну, и ты-то ведь не без желания предлагала услуги декламанта, — ехидно улыбнулась Наталья.

— Да, я хочу. Я хочу-хохочу.

Она зевнула:

— Вы как знаете, но темнота, поэзия и вино действуют на меня усыпляюще. До завтра.

Наталья ушла в комнату. Олеся и Калина, пожаловавшись на сухость во рту, приготовили чай. Я вспомнила, что у меня есть марихуана, но по состоянию здоровья курить никто не захотел. Зеленый змей пожрал зеленый лист. Сухое красное поглотило сухое зеленое. Беседа постепенно расклеивалась.

В окно, задернутое ажурной занавеской, заглядывал месяц. Полнолуние снова застало меня врасплох. Девочки уже спали, а я тонула в пьяных воспоминаниях.

Лето на киевской Пейзажной аллее. Мимоидущий в пиджаке громко выкрикивает в телефон: «Мы хотим мира! И желательно всего». Я улыбаюсь, а говоривший занимает скамейку напротив. Мы начинаем беседу без приветствий, обсуждаем Буковски, Миллера, портвейны, коньяки. «Не хочешь ли ты кокса?» — неожиданно спрашивает говорливый незнакомец. Кокс — это мой друг, гитарист в рок-группе «Станем Отличниками». Ненавидит реггей, но каждый год до октября живет в Лисьей бухте. Кокса я совсем не хочу, чего не скажешь о рассыпных порошочках.

Встречный, к слову, безмерно пьян. Может, это кокаин развязал его язык, но от него несет водкой, он непрестанно матерится, проклиная жизненные устои. Ему надоели финансы, менеджмент и банковское дело. Он заявляет: «Я напишу книгу!» И обещает уехать в Карпаты на год, чтобы превратить в гигантский текст свое многолетнее молчание. Темпы его рассказа таковы, что я сомневаюсь в его умении молчать. Но нет, конечно же, всему виной кокаин. В клочки разорвав стодолларовую купюру, через которую мы в дань традиции нюхали его зелье, он кричит:

— Я превратился в трухлявый пень! Мой живот — это дряблый мешок жира, а моя жена трахается с ублюдочным проходимцем! Деньги-деньги! Квартира-машина! Меня заебала вся эта муть, понимаешь? Меня заебали ублюдки и менялы, понимаешь? Да что ты вообще понимаешь?

Я вроде бы понимаю все, но уже тороплюсь на работу. Он провожает меня, по дороге мы выпиваем водки. Он максимально экспрессивен, описывает события своей жизни, любовника жены, свое увольнение, своего сына, у которого, судя по всему, нашелся другой отец. Он упорно твердит, что верить никому нельзя. Он выглядит утопающим, а я даже не умею плавать.

После мы встречались еще несколько раз. Меня притягивало его непреходящее отчаяние. Его, видимо, привлекали моя юность и ветреность. Он выглядел наглядным примером того, что сорок лет непрерывного карьерного роста и избыток денег сведут с ума любого. Кажется, его звали Олегом, быть может, Игорем, это уже неважно. Для меня он остался безумным банкиром. А кем он считал себя на дне своих расширенных зрачков?